Начинается странствованіе по аду. Знаетъ ли кто-нибудь, куда оно заведетъ поэта? Не взорвется ли, въ концѣ концовъ, его гора отъ бушующаго въ ней подземнаго огня? Послѣдняя книга этой великой исповѣди называется "Картины" и представляетъ собою прощаніе съ внѣшнею жизнью: съ временемъ, друзьями, чужими, родными.
Времени онъ шлетъ проклятіе и обѣтъ; друзьямъ -- благодарность и растроганное воспоминаніе; чужимъ -- гордое самоутвержденіе и наставленіе; роднымъ -- искреннюю и проникновенную любовь. Но звучатъ и смиренныя слова: "Я -- лишь смиренный рабъ Того, кто придетъ въ сіяніи зари". "Еще меня трогаютъ ваши рѣчи за прощальнымъ бокаломъ, еще меня грѣетъ ваша рука, но сегодня больше, чѣмъ когда нибудь, я чувствую себя готовымъ ко всякому новому странствованію". Этими словами прощается съ наши поэтъ и заканчиваетъ свою послѣднюю, пока, книгу, созданную всецѣло у родного очага -- на берегахъ зеленаго, жизнерадостнаго Рейна.
Оборачиваясь назадъ, мы видимъ слѣдующее: пилигримъ отправился въ путь, ища Эльдорадо, переживалъ страданія, испытанія и опасности, пока ему не явился ангелъ, не оторвалъ его отъ грезъ, и не ввергнулъ въ великую жизнь, охватившую и увлекшую его въ водоворотъ своихъ страстей; но здѣсь его находитъ любовь, тотчасъ же показывающая ему второй свой ликъ: смерть. Но, превозмогая смерть, любовь побѣждаетъ, и послѣ этого начинается паломничество поэта, въ поискахъ любви, которая просвѣтила бы его вѣчнымъ свѣтомъ.
Начинается Божественная Комедія Георге.
IV
Обернувшись назадъ, мы видимъ еще и другую картину -- литературную: сознательно начавъ съ французовъ, въ духѣ и направленіи французскаго Парнаса (Гимны), чтобы порвать съ утратившей традиціи писательской эпохой (натурализмомъ, экклектизмомъ), Георге закончилъ стариннымъ, готическимъ и -- въ лучшемъ или вѣрнѣе, единственномъ смыслѣ -- нѣмецкимъ "Седьмымъ кольцомъ". Въ самомъ дѣлѣ: "Гимны" -- книга художественныхъ строфъ (между ними 4 сонета и 1 терцина) совершенно подъ очарованіемъ парнасцовъ, позже превратившихся въ символистовъ; "Паломничества" -- книга сознательныхъ подражаній романтическому искусству (тоже въ рѣзкомъ противорѣчіи съ современной литературой); "Альгабаль" -- красочное, радужное произведеніе декадентскаго времени, напианное подъ вліяніемъ французскихъ символистовъ, раньше бывшихъ парнасцами (но преимущественно подъ вліяніемъ Малларме, а не Верлена, и отнюдь не Эредіа): книга эта посвящена поэту Сенъ-Полю Ру, произведенія котораго печатаются въ "Mercure de France"; въ "Книгѣ пастушескихъ и хвалебныхъ стихотвореній, преданій и пѣсенъ и висячихъ садовъ" наряду съ греческими вліяніями -- то же вліяніе Франціи, въ особенности импрессіонизма (или, пожалуй, пуэнтилизма), ея молодыхъ поэтовъ, но уже съ налетомъ готики, особенно замѣтнымъ въ возвращеніи къ манерѣ и духу миннезингеровъ, при чемъ эти стихотворенія не даютъ впечатлѣнія непосредственности, потому что, въ конечномъ счетѣ, они являются лишь жестомъ. "Годъ Души" -- размышленіе, обращеніе къ собственной душѣ; изъ 92 стихотвореній этой книги, 66 написаны ямбомъ, и изъ нихъ 50 пятистопнымъ ямбомъ -- размѣромъ героической поэзіи. "Коверъ жизни" весь состоитъ изъ четырехстрофныхъ четверостишій, построенныхъ по строгой схемѣ: каждая изъ трехъ частей книги содержитъ 24 стихотворенія; изъ 24 стихотвореній "Пролога" 23 написаны пятистопнымъ ямбомъ; въ "Коврѣ жизни" изъ 24-хъ -- 19 ямбомъ и 16 -- пятистопнымъ ямбомъ. "Песни о снѣ и смерти' -- заключающія тоже 24 стихотворенія: 11 ямбическихъ и изъ нихъ 8 -- пятистопнымъ ямбомъ, завершаютъ циклъ 72 стихотвореній этой новой ars poetica, состоящей, слѣдовательно изъ 53 ямбическихъ стихотвореній, изъ коихъ 47, т. е. двѣ трети, написаны пятистопнымъ ямбомъ.
То же совершенство и мастерство и въ "Седьмомъ Кольцѣ", написанномъ разными размѣрами, но и здѣсь тоже побѣждаетъ ямбъ.
Одни называли Георге артистомъ; другіе говорятъ, что онъ виртуозъ формы; третьи, что онъ играетъ словами. Но мнѣнія эти доказываютъ лишь то, что или эти люди не читали Георге, или слишкомъ необразованы, чтобы имѣть право высказываться по вопросамъ поэтическаго творчества.
Передъ нами 467 стихотвореній и 70 стихотворныхъ изреченій Георге въ семи книгахъ и "Букварѣ" (три первыхъ, въ народномъ изданіи, составляютъ одинъ томъ и, стало быть, во всемъ изданіи заключается не 8, а шесть томовъ) -- кромѣ того мистерія (игра) въ стихахъ "Принятіе въ орденъ" и одно новое стихотвореніе. Можно бы, слѣдовательно, думать, что въ этихъ пятистахъ стихотвореніяхъ виртуоза, изощрившагося въ формѣ и играющаго словами, по крайней мѣрѣ половина должна состоять изъ сонетовъ, терцинъ, октавъ, газелей и другихъ прекрасныхъ формъ стиха. А вмѣсто того: 5 сонетовъ (большинство "шекспировскихъ", при чемъ четверострочія не рифмованы), 2 терцины, 1 кассида и нѣсколько измѣненныхъ терцинъ, съ рифмовавными средними строками. Если прибавить къ этому немногія стихотворенія, написанныя греческимъ размѣромъ, изъ цикла "Пастушескихъ и хвалебныхъ стихотвореній" и нѣсколько пѣсенъ миннезингеровъ (для которыхъ не существуетъ опредѣленнаго размѣра) въ "Преданіяхъ и Пѣсняхъ", то получится все, что Георге заимствовалъ отъ традицій или чужестраннаго искусства -- всего около 40 стихотвореній: менѣе десятой части всѣхъ его произведеній. Является вопросъ: чѣмъ это объясняется? Очень просто: тѣмъ, что Георге -- поэтъ простыхъ средствъ; онъ творитъ не искусственную лирику, а живую великую поэзію, которая всегда скупа на слова и считаетъ ихъ лишь средствомъ выразить душу и то, что ее наполняетъ, а не самоцѣлью. Понятно ли я выразился? Я не считаю, конечно, искусственными лириками тѣхъ приверженцевъ сонета, для которыхъ самый ходъ мыслей естественно складывался въ форму сонета, какъ у Петрарки или Шекспира, или приверженцевъ терцины, подобныхъ Данту, или октавистовъ, подобныхъ Аріосту и Виланду, -- я имѣю въ виду поэтовъ, которые придаютъ первенствующее значеніе слову и его звучности, и восхищаются "колеблющимися образами написаннаго". Называть ли мнѣ имена?
Среди нихъ имѣются и крупныя, пользующіяся заслуженной славой, дорогія намъ и созданныя прекрасныя произведенія. Во Франціи, напримѣръ, Малларме, въ Германіи -- Рильке, въ Россіи -- Блокъ. Подъ искусственной лирикой я не подразумѣваю также и властности свободнаго стиха, покорившаго въ Америкѣ Уота Уитмана, во Франціи Верхарна (отчасти). Въ другомъ мѣстѣ ("Аполлонъ", 1910, VIII) я уже высказывалъ свое отношеніе къ свободному стиху, и здѣсь скажу только, что принципіально отвергаю его. {Хотя я не согласенъ, со всѣми мыслями, которыя высказывалъ по этому поводу А. де-Ренье.}