Nun dringt dein Name durch die Weiten
Zu läutern unser Herz und Hirn...
Am dunklen Grund der Ewigkeiten
Entsteigt durch mich nun dein Gestirn.
(Обновленный, я видѣлъ съ горы то, о чемъ тщетно вопрошала моя тоскующая душа: далекую страну -- ты былъ толкователемъ, когда она забрежжила передо мною изъ тумана. Сіяли ярко арки нашихъ храмовъ, ты вверхъ взглянулъ... и, устыдившись, все нечистое побѣжало къ своимъ корытамъ, остался тотъ лишь, кто пришелъ, какъ жрецъ. Теперь имя твое звучитъ во всемъ мірѣ, очищая наши сердца и мозгъ... Изъ темной бездны вѣчности черезъ меня встаетъ твоя звѣзда).
И, наконецъ, горе и сила соединяются въ молитвѣ полной вѣры и осуществляютъ чудо, когда поэтъ признаетъ, что онъ -- "лишь искра священнаго огня, лишь отзвукъ священнаго голоса".
Здѣсь ясно обнаруживается прямая линія не только внутренне, но и внѣшне связывающая жизнь Данта съ жизнью Георге. Оба скорбятъ о смерти Бога, котораго они носили въ своей груди, и оба полны стремленія увѣковѣчить то, что они любили. Мнѣ можно возразить, что это же дѣлалъ и Петрарка. Да, но тѣмъ не менѣе въ сонетахъ Петрарки (и Россотти) изливается другое, ихъ вдохновляетъ только страданіе -- ничего больше. Здѣсь же -- соединеніе съ любимымъ существомъ, любовь, переростающая смерть, прохожденіе черезъ адъ и чистилище, чтобы достигнуть рая; а именно намъ -- гораздо дороже, гораздо ближе тѣ искатели, что сначала проходятъ черезъ адъ и чистилище и только потомъ находятъ въ зенитѣ семицвѣтную лѣстницу, не ту, которую Іаковъ видѣлъ во снѣ, но ту, что дѣйствительно стояла тамъ, гдѣ Богъ былъ побѣжденъ Израилемъ, побѣдивъ его.
Я умышленно назвалъ Россетти: вотъ достойная и характерная противоположность Георге. Посмотрите на эти прямыя линіи: Петрарка -- Россетти, страстныя, сильныя въ горѣ, вдохновенныя женскія души; Дантъ -- Георге, суровые, пламенные герои; для двухъ первыхъ -- главное форма, для двухъ послѣднихъ -- то, что они хотятъ сказать. Но объ этомъ намъ придется поговорить впослѣдствіи. Здѣсь же я хочу только указать на то, что знаменательно для нашего времени: мотивы обоихъ великихъ возродителей итальянскаго ренессанса опять входятъ въ обращеніе и это знаменательно для наступленія новой, желанной культурной высоты; мы вѣримъ въ нее, и достигнемъ ея, -- завтра или черезъ сто лѣтъ, но достигнемъ непремѣнно.
Въ пятой книги, "Traumdunkel", поэтъ, поглощенный своимъ переживаніемъ, прощается съ міромъ образовъ и отправляется въ путешествіе, странствуетъ, видитъ новыя страны и мѣстности, сады и скалы, и, наконецъ, почти окончательно павъ духомъ, обрѣтаетъ храмъ, гдѣ царитъ спокойствіе самосознанія: Эллорскій храмъ, -- но въ этомъ храмѣ холоднаго, чуждаго, индусскаго міроотрицанія онъ находитъ величавый тонъ своего самоопредѣленія.
За самоопредѣленіемъ слѣдуетъ расчетъ съ его собственнымъ прошлымъ (нѣкоторые называютъ это столь же невѣрно, какъ и поверхностно -- самопознаніемъ: какъ будто поэтъ нуждается въ немъ?). Это доказываетъ слѣдующая книга. Передъ патетическимъ дѣломъ его будущаго, это прощаніе съ героическими чувствами представляется все же лишь трогательнымъ, мелодія его пѣвуча и потому часть эта озаглавлена: "Пѣсни". Мы умышленно не останавливаемся подробнѣе и на этой книгѣ, ибо естественной предѣльной вершиной была книга "Максиминъ"; въ этихъ книгахъ -- "Сумерки сна", "Пѣсни" и "Картины", составляющихъ какъ бы приложеніе, говорится только о приготовленіяхъ къ странствованію, о разставаніи съ прошлымъ и прощаніи. Но о "Пѣсняхъ" всѣ же слѣдуетъ сказать нѣсколько словъ. Художественность и красота ихъ, точно такъ же, какъ и несравненное описаніе трехъ ландшафтовъ въ предшествующемъ отдѣлѣ "Сумерки сна", превосходитъ все, чѣмъ подарило насъ нѣмецкое искусство со времени Гёте. О послѣдней изъ Этихъ пѣсенъ одинъ остроумный мюнхенскій художникъ сказалъ, что она звучитъ такъ, какъ будто всѣ имѣющіяся въ ней выраженія созданы нѣмецкимъ языкомъ спеціально для того, чтобы она была написана... Поэтъ прощается съ прежней жизнью. Все пустыннѣе становится вокругъ него, и только одному стремленію даетъ онъ волю: стремленію къ тому, кто далеко и высоко -- но вмѣстѣ съ тѣмъ и близко, и чей духъ обвѣваетъ пути поэта, направляя его, какъ ангелъ, появляющійся въ "Прологѣ", какъ Виргилій -- Данта, и, наконецъ, поэтъ узнаетъ, а вмѣстѣ съ нимъ и мы, что "смолкли грезы о сошествіи Бога. Теперь властно звучитъ призывъ изъ преисподней!"