"Въ искусствѣ мы вѣримъ въ блестящее возрожденіе".
Что остается еще сказать послѣ того, что сказано здѣсь! И сказано величайшимъ изъ нашихъ поэтовъ, притомъ такъ, что каждый можетъ понять и пойметъ его слова. Нужны ли поясненія послѣ того, какъ прозвучалъ голосъ посвященнаго? Но слѣдуетъ прибавить еще одну сентенцію: "Ничто совершаемое въ угоду толпѣ не имѣетъ ни малѣйшей цѣны, и необходимо только одно -- дальнѣйшее поступательное движеніе въ благоговѣніи, трудѣ и тиши". Кто изъ знающихъ Георге не вспомнитъ его словъ въ "Седьмомъ Кольцѣ" о молчаливомъ художникѣ, отдающемъ своему произведенію всѣ силы свои "въ раздумьи, ожидая помощи небесъ".
Тщетно, однако, стали бы мы искать какой нибудь формулы для эстетики: правила и нормы искусства не даются. Изрѣдка встрѣчается какое нибудь указаніе для художника, вродѣ, напримѣръ, слѣдующаго: соблюдать въ художественномъ произведеніи краткость. Но такихъ указаній немного, потому что "ученіе создаютъ ученики". Слѣдовательно, на нашей обязанности лежитъ вывести изъ произведеній учителя новое ученіе о красотѣ.
Обстоятельнѣе и настойчивѣе говорится только объ одномъ: о театрѣ. Разумѣется, отрицательно, поскольку рѣчь идетъ о современномъ театрѣ и драмѣ. Но говорить объ этомъ здѣсь завело бы насъ слишкомъ далеко, пришлось бы доказывать словами, а не произведеніями, потому что за тремя исключеніями, въ кружкѣ Георге пока не имѣется драматурговъ: а эти три драматурга (Гофмансталь, Фольмеллеръ и Эрнстъ Гардтъ) противорѣчатъ въ своей техникѣ ученію "Художественныхъ листковъ".
Почти на каждой страницѣ этой статьи упоминается о журналѣ "Художественные листки", постоянно говорится о кружкѣ, образовавшемся вокругъ Георге; пора подробнѣе поговорить объ этой плеядѣ поэтовъ. Въ четвертомъ годичномъ выпускѣ "листковъ" говорится: "Мы знаемъ, что даже прекраснѣйшій кружокъ не можетъ создать великихъ умовъ, но мы знаемъ также, что многія изъ ихъ произведеній могли создаться только въ средѣ кружка, къ которому они примыкали". И дѣйствительно, нѣкоторыя произведенія членовъ кружка мы можемъ нынѣ понять, только взглянувъ на нихъ съ литературно-исторической точки зрѣнія; во многомъ мы видимъ теперь лишь орнаментъ, дополненіе къ громадному храму, задуманному Георге и построенному въ союзѣ съ вѣрными и преданными друзьями. "Первый номеръ этого журнала вышелъ въ октябрѣ 1892 года", пишетъ Альбертъ Ферней. "Натурализмъ клонился къ упадку". {Утвержденіе это исторически невѣрно: натурализмъ не только не клонился къ упадку -- вскорѣ онъ принесъ худшій свой плодъ -- такъ назыв. "Heimatskunst" (см. Аполлонъ, No 3, 1909).} Нѣмецкій поэтъ, не находившій въ родной странѣ обстановки, въ которой могла бы привиться его поэзія духовной и общечеловѣческой красоты, удалился на чужбину и нашолъ друзей въ средѣ молодыхъ писателей, собравшихся вокругъ таинственнаго и звучнаго Малларме (см. выше I главу). Тамъ восхищались Бодлеромъ и преклонялись чистому искусству. Георге привлекла не изодранная уже во многихъ мѣстахъ ткань новѣйшихъ вычурностей этого кружка, а цвѣтъ Парнаса, и онъ же далъ серьезному нѣмцу представленіе о Парижѣ, какъ о центрѣ многовѣковой культуры и искусства, куда онъ явился во всеоружіи зрѣлой мысли и знаній. Онъ увидѣлъ какъ разъ отраженіе того, что таилось въ его душѣ, и потому то его страсти и представленіе -- менѣе подвижныя, чѣмъ у французовъ -- могли сохраниться въ такой неприкосновенности. Въ Парижѣ онъ нашелъ друзей и почитателей. Въ Парижѣ появились переводы его нѣмецкихъ стиховъ, прежде чѣмъ съ ними познакомились его соотечественники. Въ Парижѣ, уже въ 1891 году, говорили и писали о нѣмецкомъ поэтѣ. Выпуская первый номеръ своего журнала, Георге не надѣялся на успѣхъ у многихъ. Это была молчаливая, робкая попытка найти друзей. Рыночная продажа была почти исключена. "Художественные листки" былъ журналомъ, разсчитаннымъ скорѣе на передачу изъ рукъ въ руки. Выпуски выходили неправильно. Пять изъ нихъ составили серію, закончившуюся въ августѣ 1893 года. Друзья провели это изданіе почти безъ посторонней помощи. Они не могли похвалиться пріемомъ, оказаннымъ имъ публикой, но считали свое дѣло необходимымъ, потому что "въ Германіи не было журнала, гдѣ охотно помѣщали бы поэтическія произведенія, не говоря уже о такомъ, въ которомъ захотѣлъ бы печататься поэтъ".
Въ первый годъ въ журналѣ были помѣщены, помимо произведеній Георге, нѣкоторыя вещи Гофмансталя, Поля Жерарди, Карла Августа Клейна и Макса Даутенден; изъ художниковъ были представлены Карлъ Бауеръ и Томасъ Теодоръ Гейне. Говорить о Гофмансталѣ въ предѣлахъ настоящей статьи, посвященной преимущественно Георге, невозможно: онъ настолько крупный писатель, что заслуживаетъ спеціальной статьи; я ограничусь здѣсь лишь нѣсколькими словами. Въ ноябрьской книжкѣ "Аполлона" (1909), я назвалъ Гофмансталя вечернимъ актеромъ своего сердца. Многіе неправильно повяли это выраженіе: оно означаетъ не больше и не меньше, какъ то, что я вижу въ Гофмансталѣ актера, показывающаго намъ свое сердце, окрашеннымъ въ вечерніе, сумеречные тона. И только. Но теперь я прибавлю къ этому еще слѣдующее: въ этомъ писателѣ есть нѣчто замѣчательное: чѣмъ старше онъ становится годами, тѣмъ моложе онъ дѣлается въ своихъ произведеніяхъ. Возьмите его "Смерть Тиціана", которой онъ дебютировалъ въ 1893 году въ "Художественныхъ листкахъ": здѣсь нѣтъ и намека на молодость, все полно опыта и изумительно зрѣлой, -- я почти сказалъ бы, старческой -- мудрости; сравните эту вещь съ его послѣднимъ произведеніемъ: съ комедіей "Возвращеніе Кристины" (вышедшей въ 1910 году). Оно полно юношескаго задора и даже въ композиціи изобилуетъ ошибками начинающаго (только языкъ старъ). Середину между обѣими этими вещами занимаютъ его драмы: "Эликтра" и "Спасенная Венеція" (по моему -- лучшее его произведеніе) -- онѣ дышатъ красивой, сдержанной страстностью и написаны кипучимъ мужественнымъ стихомъ и энергичной прозой. Невольно возникаютъ странныя мысли: что это за писатель? И не правъ ли, въ концѣ концовъ, критикъ Альфредъ Керръ, когда говоритъ: "Быть можетъ, Гофмансталь -- поэтъ изъ поэтическаго произведенія? Онъ смотритъ со стороны, какъ самъ творитъ. Онъ переводитъ себя на поэтическій языкъ. Онъ живетъ въ странномъ исчезнувшемъ мірѣ красоты, который не такъ прекрасенъ и не такъ великъ, какъ нашъ, по который -- миновалъ". Впрочемъ было бы слишкомъ печально согласиться съ такимъ мнѣніемъ, и мы не хотимъ считать его справедливымъ...
У Гофмансталя много учениковъ, {Это невольно приводитъ мнѣ на память мысль, высказанную H. C. Гумилевымъ въ его статьѣ о Сологубѣ, помѣщенной въ 9-ой книжкѣ "Аполлона" (1910): онъ измѣряетъ значеніе писателя по тому, создаетъ онъ школу, или нѣтъ. Мнѣ кажется, что онъ правъ.} но пока они не дали ничего выдающагося: Эрнстъ Штадлеръ, Гансъ Каросса, еще нѣсколько именъ, не имѣющихъ значенія, -- всѣ они еще неустановившіеся новички. Однако нельзя усумниться въ поэтическомъ талантѣ Гофмансталя; это большой художникъ въ свойственныхъ ему тонахъ. Доказательствомъ служатъ его дивныя лирическія стихотворенія, полныя высокаго благородства и не имѣющія себѣ подобныхъ въ литературѣ прошлаго, хотя и прошедшія, несомнѣнно, сквозь огонь поэтическаго вдохновенія Георге. Гофмансталь никогда не былъ тѣсно связанъ съ кружкомъ Георге, онъ стоялъ всегда нѣсколько въ сторонѣ: по сравненію съ мужественнымъ, строгимъ мастерствомъ Георге, его творчество кажется проникнутымъ своеобразнымъ очарованіемъ женственности: граціей, меланхоліей, неожиданной причудливостью. Карлъ Августъ Клейнъ, другъ и помощникъ Георге, -- тонкій и глубокій мыслитель въ прозаическихъ произведеніяхъ, стихи удаются ему менѣе; онъ производитъ такое впечатлѣніе, какъ будто суровая жизнь сломала ему крылья. Наконецъ, -- Поль Жерарди, бельгіецъ германскаго происхожденія, французскій и нѣмецкій поэтъ, искусство котораго прекрасно охарактеризовалъ Альбертъ Ферней: Стихи его прочной и грубой отдѣлки. Они представляются мнѣ интересными какъ образецъ работы, а не какъ отраженіе личности. Они напоминаютъ старинную фламандскую рѣзьбу по дереву съ крупными характерными линіями, безъ всякой окраски. Кажется, будто художникъ, боясь не справиться съ непокорнымъ матеріаломъ, впился неподвижнымъ взглядомъ въ сущность своего представленія и затѣмъ твердой и тяжелой рукой врѣзаетъ въ дерево основныя линіи. Онъ питаетъ большую склонность къ пѣвучести, но рѣдко удается ему запечатлѣть созерцательно-радостную простоту пѣсни; онъ слишкомъ наивенъ, и принадлежитъ, пожалуй, къ школѣ италіанскихъ примитивовъ. Онъ говоритъ о своемъ искусствѣ:
Le lied que mon âme chantonne,
Mon lied peureux qui pleure un peu,
Est germanique et triste un peu,