("Das Jahr der Soele", S. 29). *

* См. переводъ на стр. 42.

А priori дано слѣдующее: два человѣка, двое скорбящихъ, которыхъ жизнь соединила въ общей судьбѣ. Между ними стоитъ тѣнь невысказаннаго. Одинъ несетъ утѣшеніе другому и страдаетъ за любимую душу, которая мучится, -- другой робко и трепетно уклоняется отъ утѣшенія. Переживаніе, само по себѣ, настолько нѣжное, неуловимое, что только большому поэту подъ силу выразить его въ конкретныхъ образахъ. Что же дѣлаетъ Георге? Центромъ переживанія у него являются двѣ комнаты: одна привѣтливая, облитая тихимъ свѣтомъ, какъ бы нарочно созданная для утѣшенія, другая темная, мрачная; затѣмъ -- посмотрите, какъ у него размѣщены дѣйствующія лица: нуждающаяся въ утѣшеніи -- въ свѣтлой комнатѣ, приносящій утѣшеніе -- въ темной. Обратите также вниманіе на первыя строки 3-ой строфы: можно ли описать нагляднѣе? И можно ли изобразить безутѣшность и горестное оцѣпенѣніе лучше, чѣмъ этимъ математически-точнымъ образомъ: "Твоя тѣнь пересѣкаетъ тотъ же узоръ на коврѣ?" И такъ, въ каждомъ стихотвореніи Георге я готовъ доказать, какъ иногда онъ по существу абстрактное переводитъ въ конкретное и реальное. Прибавьте въ этомъ стихотвореніи еще проникновенный заключительный аккордъ молитвы -- и что за картина получится! Возвышенный, неземной сюжетъ Бернъ-Джонса, написанный фанатикомъ испанцемъ. Пожалуй, можно бы сравнить его и съ нѣмецкимъ художникомъ Ансельмомъ Фейербахомъ: онъ тоже вначалѣ кажется холоднымъ, а потомъ начинаетъ дышать, жить, цвѣсти.

Такъ же подходилъ каждый изъ насъ и къ Георге -- сначала недовѣрчиво, съ предубѣжденіемъ, но затѣмъ, въ какой-нибудь прекрасный вечеръ мы переживали какое нибудь настроеніе или событіе, и коверъ оживалъ. Георге надо пережить; но послѣ этого онъ завсегда останется для насъ драгоцѣннѣйшимъ алмазомъ въ сокровищницѣ современной поэзіи.

Еще одно: реальность въ каждомъ изъ стихотвореній Георге можетъ быть доказана, мнѣ остается прибавить только, что онъ, само собой разумѣется, даетъ лишь весьма немногія, типичныя и характерныя, реальныя черточки, -- во, вѣдь, большаго и не нужно. Большее могло бы только ввести путаницу. Несчастье всякаго детальирующаго искусства въ томъ, что оно расплывается въ мелочахъ, тогда какъ для Георге важно лишь главное, лишь основныя черты описываемаго переживанія. Поэтому онъ никогда, или почти никогда, не даетъ одно только настроеніе, какъ это часто дѣлаютъ романтики. Настроеніе, въ большинствѣ случаевъ, для него вещь второстепенная; въ разбираемомъ стихотвореніи, напримѣръ, можетъ быть, лишь первая строка второй строфы помѣщена для настроенія. И все-таки, -- какъ много настроенія! Откуда же оно берется? Просмотримъ еще разъ это стихотвореніе. Въ первой строфѣ передъ вами картина полутемной комнаты, уютныхъ уголковъ и неутѣшнаго человѣка. Во второй строфѣ дается движеніе: 1 -- настроенія, 2 -- дѣйствія, 3 -- психики приносящаго утѣшенія. Въ третьей строфѣ движеніе и оцѣпенѣніе сталкиваются въ глубоко символическомъ колыханіи занавѣса и сейчасъ же разъединяются, разрѣшаясь въ четвертой строфѣ короткой страстной молитвой. Итакъ: оцѣпенѣніе -- свѣтлая комната, движеніе -- боковая комната, столкновеніе -- занавѣсъ, разъединеніе -- молитва. Кто же не согласится со мною, что именно эта "математичность" и создаетъ глубочайшее настроеніе?

Но таковы ужъ нѣмцы: все что не похоже на приторную, сентиментальную, похмельную лирику à la Гейне -- то сухо, непонятно, непоэтично, холодно, безстрастно, и Богъ вѣсть, что еще. Страсть? Я сказалъ бы, что у Георге нѣтъ вы одного стихотворенія, въ которомъ не трепетала бы страсть, но неужели же это, дѣйствительно, нужно доказывать? Я думаю, что страстность переживанія и страстность передачи (причемъ слѣдуетъ отмѣтить, что онѣ вовсе не должны быть тожественны) предполагаются у поэта а priori, и усумниться въ нихъ можно, только усумнившись въ талантѣ поэта. Скорѣе понятенъ упрекъ въ холодности. Но холодность эта -- только кажущаяся. Георге, съ одной стороны, такъ цѣлостно погружается въ переживаніе, съ другой же -- настолько умѣетъ соблюдать разстояніе между собою и своимъ переживаніемъ, что среднему уму не замѣтить мостика, перекинутаго между строками его стиховъ и тѣмъ, что ихъ вызвало. Отсюда и упрекъ: это искусственная лирика, -- мотивы и сюжеты, придуманные за письменнымъ столомъ, -- все его творчество неправдиво, -- это абстрактная безстрастность... Но Георге отвѣчаетъ на это.

III

Что же онъ отвѣчаетъ? Подобаетъ ли поэту отвѣчать, когда толпа смѣется надъ нимъ? Георге отвѣтилъ послѣ того, какъ побѣдилъ; пока шла война, онъ молчалъ. Прочтите стихотвореніе, напечатанное имъ впервые въ 1903 году (въ Blätter für die Kunst). {См. переводъ на стр. 44.}

Das Zeitgedicht

Ihr, meiner Zeit Genossen, kanntet schon,