Элла Рентхейм. Да Эрхарта, конечно!
Боркман. Эрхарта?
Элла Рентхейм. Эрхарта — твоего, твоего сына, Боркман!
Боркман. Так он в самом деле был тебе так дорог?
Элла Рентхейм. Зачем иначе я взяла бы его к себе и держала у себя так долго, как только могла? Зачем?
Боркман. Я думал, из сострадания. Как и все остальное.
Элла Рентхейм(с глубоким внутренним волнением). Из сострадания! Ха-ха! Я не знала сострадания с тех пор… как ты изменил мне. Я стала совершенно не способна к таким чувствам. Бывало, придет ко мне в кухню бедный, голодный, иззябший ребенок и плачет, просит поесть, — я поручала его кухарке. Никогда не чувствовала я потребности взять ребенка к себе, согреть его у своего камина, порадоваться, глядя, как он ест досыта. В молодости я никогда не была такою, я это ясно помню. Лишь благодаря тебе во мне и вокруг меня все стало так пусто, бесплодно, как в пустыне.
Боркман. Только не для Эрхарта?
Элла Рентхейм. Да. Не для твоего сына. Но зато для всего, для всего живого. Ты обманул меня, лишив материнских радостей и счастья. И материнских забот и слез тоже. И последнее было, пожалуй, самым горьким лишением для меня.
Боркман. Что ты говоришь, Элла!