— Человек бросил дерзкий вызов природе, — продолжал Дружинин. — И он добьется своего, потому что он советский человек. Нашим предкам было трудно научиться пользоваться огнем или придумать колесо, но они это сделали, потому что они были людьми. Сделаем и мы свое дело, и о нас будут вспоминать многие поколения наших потомков… Забудутся наши имена, но дело не забудется, так же как не забыты колесо и огонь…
Дружинин сделал паузу и окинул взглядом слушателей. Рабочие в белых и черных костюмах, инженеры, диспетчеры, лифтеры поднялись с мест и тесно обступили его.
Снаружи за толстыми стенками предохранительных створок прогрохотали взрывы. Дружинин переждал и заговорил снова:
— Я долго думал о том, может ли кто-либо из вас подойти ко мне и сказать: «Дружинин, мне больше не под силу. Что мне до грядущих поколений, когда то, что от меня требуется, выше моих сил». Нет, такого среди вас не найдется. А если бы и нашелся, я такого только пожалею. По-моему, нет чести выше и нет счастья больше, чем сделать невозможное во имя человечества. Только самые сильные и смелые могут работать в такой шахте, как наша. А вы, мои друзья, именно таковы. Дальше будет еще труднее и опаснее. Все, кто нездоров, ослабел телом или духом либо просто боится, могут получить работу на поверхности…
Звонок, возвещавший, что газы из забоя уже отсосаны, прервал Дружинина.
Створки предохранительной перегородки поползли в стороны и открыли голубоватую дымку главного ствола. Горячее дыхание шахты проникло внутрь прохладного зала. Сразу стало труднее дышать. У входа начали разгружаться пришедшие сверху лифты с материалами.
— С сегодняшнего дня, — продолжал Дружинин, — смена устанавливается в сорок пять минут. Назначаются четыре смены, ими будем руководить мы. — Дружинин показал на себя и на стоящих рядом с ним Ключникова, Веру и Люсю Климову. — Итак, друзья, — продолжал Дружинин, — кто остается с нами в шахте, чтобы земля поскорей расцвела садом для нашего советского народа, для каждого трудового человека?
В голосе Дружинина звучало глубокое волнение.
В зале настала тишина. Был слышен только легкий звон труб, которые сгружались с лифта.
Натруженные, мозолистые, обожженные руки шахтеров поднялись вверх.