Решено было послать за ними наши сани, так как они не были отпряжены. Их и послали, причем Переверзев сам пожелал править шведкой.
Мы успели осмотреться в доме полковника, пока «начальство» еще не подъехало. Это было крошечное помещение, состоявшее из трех, скорее кают, нежели комнат: небольшой спальни, такого же кабинета и узкой столовой протяжением первых двух комнат.
Мы курили и грелись у топившейся печи кабинета когда — кто-то снаружи воскликнул: «едут!»
Bcе высыпали навстречу.
Начальника дивизии можно было тотчас отличить и признать в нем генерал-лейтенанта, так как на его меховой тужурке, цвета хаки, были генеральские погоны и синие его шаровары были с красными лампасами. Двое его спутников, один постарше, другой помоложе, были в сероватого цвета меховых поддевках, без погон.
Командир полка сперва отрапортовал генералу держа руку «под козырек», а затем представил нас. Генерал приветствовал меня маленьким спичем, благодаря за внимание к фронту. В моем ответе проскользнули как-то слова: «нашей несчастной родины». К чему тогда эти слова подошли уже не припоминаю, но помню, что они были мною сказаны и что генерал от них как-то встрепенулся и, когда я кончил, вопросительно откинулся и спросил меня: «почему несчастная?»
Я пояснил, что длящаяся кровавая страда и все ее жертвы несомненно несчастье для нашей родины, как и для всего человечества.
Он видимо был удовлетворен моим пояснением, так как уже другим тоном промолвил: «да, да, конечно несчастье… Вы в этом смысле?!..»
Полковник пригласил всех в дом.
Здесь генерал, два его спутника и командир полка, удалились в кабинет и, заперев за собою дверь, о чем-то стали совещаться.