И хотя Аширу в эту ночь довелось увидеть много страшного, — у него на глазах рушились стены домов, он видел здание вокзала, превращенное в гору обломков, видел огромную железобетонную глыбу, нелепо качающуюся на железных прутьях, — однако, страшнее всего казалась ему куча кирпичей на том месте, где стояла вагранка. Давно ли в ней бушевало пламя и кипел расплавленный металл!
Ашир ходил, будто в тяжелом сне. Ему вспомнился день приезда в Ашхабад, как он шел по залитым солнцем улицам столицы, любуясь и гордясь ею. Утопающие в зелени дома, прямые, широкие улицы, заполненные народом, высокое без единого облачка небо, горы, подернутые лиловой дымкой, — все это снова промелькнуло перед его взором. Неузнаваем стал родной город, и небо стало другим, мутным, непогожим…
Светланы нет… Литейную разрушило… Ашир никак не мог помириться с тем, что произошло, что его цех бессмысленно уничтожен за несколько секунд. На глаза попался цилиндр нефтяного двигателя, расколотый на части. Всего несколько часов назад отлили они его с Захаром Фомичом. Ашир взял в руки осколок чугуна, полой пиджака вытер с него пыль и прижал к груди.
— Отольем, снова отольем!..
И один, никого не дожидаясь, Ашир начал собирать и складывать в кучу огнеупорные кирпичи.
«Светлана! Что с тобой, родная?..»
Родной город
В палатке директора было тесно и накурено. Тусклая лампочка плавала в сизом многослойном дыму, точно светящийся, налитый солнцем пузырек на поверхности мутной лужи. Тут же, за палаткой, стрекотал установленный на подмостках небольшой моторчик. От его стрекота по брезенту палатки пробегала мелкая рябь. На деревянной скамье, врытой в землю, сидели главный инженер Орловский, начальник кузнечного цеха Курлыкин и Максим Зубенко. Возле входа примостились на одной табуретке Николай Коноплев и начальник технического отдела.
Ночь изменила людей до неузнаваемости. На их лицах застыли боль и тревога, они все еще к чему-то прислушивались. Зубенко сидел угрюмый и до хрипоты кашлял то в ладони, то отворачиваясь в угол. Всегда спокойный и уравновешенный, Курлыкин не мог усидеть на месте. Нервно подергивая головой, он все порывался куда-то бежать. У главного инженера голова была перебинтована, -
Левая рука висела на окровавленной повязке. Он сидел сгорбившись, в грязном чесучовом костюме и ночных туфлях с меховой опушкой.