Один Николай Коноплев мало изменился. Волосы у него были гладко зачесаны, на лыжной куртке, как всегда, блестел комсомольский значок, и только припухшие веки и синие впадины под глазами говорили, что пережил он за эту ночь не меньше других.
Вошел парторг Чарыев. В порванной гимнастерке и надвинутой на глаза кубанке он выглядел так, будто только что вернулся с поля боя. Лицо у него было чистое и бодрое.
— Какие у нас потери? — спросил его директор.
Осмотрев присутствующих. Чарыев не сразу ответил:
— Раненых тридцать один человек. Пропавших без вести — двенадцать. Есть погибшие…
Директор встал, отчего закачалась палатка, отодвинул на край стола чернильный прибор и закрыл колпачком чернильницу.
— Положение тяжелое, трудности перед нами большие, и смотреть этим трудностям надо прямо в глаза. — Директор говорил негромко, по очереди осматривая всех, кто находился в палатке. — За восстановление завода надо браться организованно и горячо. Когда, по вашему мнению, Олег Михайлович, сможем приступить к выполнению заказов? — спросил он Орловского.
Придерживая больную руку, Орловский встал.
— Лопаты, топоры и другой строительный инструмент сможем делать хоть завтра.
— В горком надо докладывать о выполнении основных заказов, а лопаты, ломы и топоры начнем делать не завтра, а сегодня. Нужно приводить в порядок станки, торопиться с литьем.