— Отстаете от кузнецов. Дай-ка, Давлетов, мне лопату!
— Я не устал…
Сережина лопата стояла воткнутая в землю, её-то и взял Чарыев. Он засучил рукава, обнажив мускулистые волосатые руки, и принялся копать. Работал он с азартом, гимнастерка на его сильных плечах натянулась, казалось вот-вот лопнет ло швам.
На что Ашир привычен к лопате — и то с трудом поспевал за ним.
Когда вода залила все лунки, Чарыев положил лопату и, тяжело дыша, посмотрел на часы.
— Быстрее заканчивай здесь, — сказал он негромко Коноплеву, — а потом соберешь ребят покрепче и к двенадцати часам в горком партии. Получите особое задание.
— Что же это за задание? — спросил Николай и тут же устыдился своего любопытства. Будто утирая лицо, он прикрыл ладонью не только рот, но и тонкий с горбинкой нос.
— В горкоме скажут, — улыбнулся Чарыев.
Он написал что-то на вырванном из блокнота листке и протянул его Николаю. Тот спрятал записку.
Принимал посаженные деревья садовник, сухощавый старый туркмен в сапогах, с подоткнутыми за пояс полами халата. Перед тем как приступить к делу, старик достал из-за пазухи продолговатый, в виде бутылочки, глиняный сосудик, вынул из него деревянную пробку и, запрокинув назад голову, насыпал в рот изрядную порцию насу. Он уложил языком табачный порошок за щеку, засопел и передал каскаду Аширу. Из уважения к старику Ашир всыпал в рот полщепотки и сразу же изменился в лице, точно кипятку хлебнул. Из глаз у него полились слезы, он закашлялся и выплюнул крепкое зелье.