Было так тихо, что Ашир слышал дыхание людей и скрип скамеек. Он сидел как будто бы даже в безразличной позе, а на самом деле все в нем было напряжено до крайности, и он улавливал малейшее движение позади себя — в большом зале заводского клуба. Справа от него на стене висела картина «Богатыри». Сам не зная почему, он, не отрываясь, смотрел на огромного, с широкой грудью, будто литого коня Ильи Муромца.
Комсорг Коноплев подробно рассказал о проступке Ашира Давлетова и сообщил решение бюро.
— Недостойный поступок товарища Давлетова мы должны осудить со всей строгостью комсомольской дисциплины. — Свои слова Коноплев подкрепил решительным жестом руки.
Едва он успел сесть, как в зале послышалось:
— Дайте слово!
В задних рядах задвигались скамейки, возникло движение, как будто сразу встали и хотели выступить десять человек. К. столу вышел Максим Зубенко. Перед его могучей фигурой картинные богатыри, с которых Ашир не спускал глаз, показались мальчишками, а их кони игрушечными.
— Мое слово будет такое. — Высокий дрожащий голос сразу же выдал волнение Максим. — За то время, что мы работаем вместе, я полюбил Ашира Давлетова, как брата, а потому и строг к нему буду по-братски. Работать он может и любит, смысл у него в руках есть. Этого не утаишь. Давлетов навел в нашей мастерской чистоту и, как говорится, разжег — пламя соревнования за соблюдение чистоты во всех цехах.
— Особенно жаркое пламя разжег он в подсобном цехе! — перебили Зубенко.
— Об этом я тоже скажу. — Максим не привык к таким длинным речам и запнулся. Он достал большой синий платок и обтер им лицо и руки до локтей. — Опять же кто оказался первым рационализатором среди нас, слесарей? Он, Давлетов. Задумал он правильное дело, но вот тут-то и оплошал, осекся. Ведь что — получилось?
— Известно, что получилось, — опять вставил тот же голос. — Шила милому кисет, вышла рукавица!