– Значит, Дреймен об этом знает? – Бернаби прищурил глаза. – Разве не так? И я был уверен, что он знает. Но я хотел разузнать о чем-то другом… Кстати, а что известно вам? – внезапно рассердившись, спросил он. – Видите, я не из тех, кто любит вмешиваться в чужие дела.
Скажу только одно: если бы я копался в этом деле, Гримо меня так просто не оставил бы. Вы спросили о картине. Картина была скорее причиной, чем следствием. Случайность. Хотя мне и было очень трудно убедить Гримо, что это так. Во всем виновата эта проклятая лекция с проекционным фонарем.
– Что?
– Лекция с проекционным фонарем. Я попал на нее случайно, спасаясь от дождя. Это было где-то в северной части Лондона, года полтора назад. – Бернаби сцепил пальцы и пошевелил большими. Впервые его лицо стало спокойным и каким-то домашним. – Я охотно бы сделал из этого романтическую историю, но вам нужна правда. Лекцию читали на венгерском языке. Стремясь заинтересовать слушателей, лектор показывал диапозитивы. Особенно привлек мое внимание один из диапозитивов. На нем было изображено приблизительно то, что я нарисовал. Ничего особенного. Но рассказ лектора о трех одиноких могилах на неосвященном месте был ужасен. Знаете, лектор уверял, что это – могилы вампиров. Я всем объяснял, что изображенное на картине – плод моего воображения, что я ничего подобного никогда не видел, но мне никто не верил. Гримо увидел ее и…
– Мистер Петтис говорил нам, что доктора Гримо картина очень взволновала, – сухо заметил Хедли.
– Взволновала? Он втянул голову в плечи и стоял перед нею, не шевелясь, как мумия. Я воспринял это как похвалу и наивно начал давать объяснения. – Бернаби хитро взглянул на них. – Я сказал: «Вы заметили, что на одной могиле потрескалась земля? Это он как раз выходит из нее». Я, конечно, имел в виду вампира, но Гримо об этом не знал, и какое-то мгновение я думал, что он бросится на меня с ножом.
Бернаби продолжил рассказ. Он сказал, что Гримо расспрашивал его о картине, смотрел на нее, снова расспрашивал, и это могло вызвать подозрение даже у менее наблюдательного человека.
Неприятное чувство, вызываемое постоянным надзором, заставило Бернаби взяться разгадывать эту загадку – просто с целью самозащиты. Несколько клочков бумаги, исписанных в библиотеке Гримо, щит с гербом над камином, случайно брошенное слово… Бернаби с усмешкой посмотрел на Розетту… За три месяца до убийства Гримо взял с художника клятву молчать и рассказал ему правду. Это было то, что Дреймен рассказал Хедли и доктору Феллу накануне вечером: чума, два мертвых брата, бегство. У Розетты, которая слушала Бернаби с недоверием, все время глядя в окно, в конце его рассказа на глазах появились слезы облегчения.
– Это все? – спросила она, тяжело дыша. – Это все? Это то, что не давало мне спать?
– Все, моя дорогая, – ответил Бернаби, скрестив руки на груди. – Я же сказал вам – ничего страшного. Я не собирался рассказывать это полицейским. Но вы настаивали.