И, увидев вдруг смякшее, серое мое лицо, более ласковым голосом повторил:
— Негоден, милый… Годика через два, пожалуй…
Пришибленный, опозоренный, побрел я на завод, полный стыда и конфуза.
«Хвастун. Что я скажу? Засмеют…»
Тихо вошел в контору и, словно больной, протянул свои документы.
Год спустя я снова переступил порог медицинской комиссии, с неотвязчивой мыслью о маленьком старичке-терапевте. Хотя на этот раз, выслушивая мою грудь, меня вертел здоровенный дядя, все казалось, что вот-вот в пустом кабинете, как и год назад, раздастся запечатлевшийся на всю жизнь сухой, металлический голос старичка, красноярского терапевта в очках.
Но врач не произнес ни единого слова. Черкнув что-то пером, он протянул мне листок; от волнения я не мог взять его в руки.
Меня приняли в летную школу.
Весной 1928 года я приступил к обучению летному делу. Впервые на самолете поднялся в воздух.
Пилотировал опытный летчик Ревенков, низенького роста, не расстававшийся с короткой трубкой. Курил он всегда и всюду, даже в полетах. Первый полет, которого я так долго ждал, меня немного разочаровал, до того все было спокойно и необычайно просто.