Она прижала к груди его голову и начала говорить, тихо и вкрадчиво. Она говорила ему, как ей светло и хорошо с ним, как она тоскует без него там, в московской квартире, как она не может прожить дня, ежеминутно не думая о нем, как она видит его в тревожных и радостных снах. Она говорила о предстоящем двухнедельном счастьи и их любви великой и достойной удивления.
Он слушал, глядя на нее молящимися глазами.
Когда она умолкла, — заговорил он.
Он говорил, что он хорошо устроен, работает на нетяжелой и интересной работе, живет в хороших условиях. И если бы не глухая, неотвратимая тоска по ней — он был бы почти счастлив.
Он говорил, что у него есть северное сияние, но нет ее глаз.
Он говорил, что с тех пор, как не верит в бога — верит в нее — свою маленькую грешную святую.
Он говорил, что эти четырнадцать дней — он не променял бы на четырнадцать лет молодости.
Ее несколько смутила эта страстная убедительность, внушенная любовью.
Она погладила его редеющие волосы.
И вспомнила, вспомнила как–то рукой, а не сознанием, насколько острее и тревожнее было прикосновение к ее ладони волос того… другого.