— Они уже нам подлили, — буркнул кто-то в цепи.
Тан отвернулся, нехотя проглотил комки сухого риса и опять улегся на насыпи. Чуть высунув голову, он смотрел вперед, через реку, на далекие холмы правого берега. Там, за холмами, прошла почти вся его жизнь. Он смотрел вперед, щуря глаза в сторону своей родной деревни. Но деревня была далеко-далеко, у Синего озера, и перед глазами его проплывала в туманной дымке кривая деревенская улица, тенистый берег озера, маленький домик его родителей, шумная толпа крестьян у дома деревенского старосты, громкие, задорные песни девушек и юношей. Это был день проводов молодых солдат в армию…
Тан протер глаза, и впереди опять потекли в знойном мареве холмы, холмы, песок, песок… Там, за холмами, остался его родной дом, семья. Теперь там засели японцы. Уцелел ли кто-нибудь?
Японская батарея неистовствовала попрежнему. Огненный диск солнца кренился к закату. Менаду холмами на правом берегу показались японские солдаты. Они двигались медленно, осторожно переползая от укрытия к укрытию.
Китайцы не стреляли. Не стреляли они по многим причинам: и потому, что неприятель был еще далеко, и потому, что японцев надо было бы ошпарить шрапнелью, а батарея где-то безнадежно застряла. И солдаты лежали в укрытиях бессильные, но одержимые яростью.
Эти люди не боялись врага, они ждали его нетерпеливо. И будь на то их собственная воля, они бросились бы через реку вплавь — лишь бы достать ненавистных, смертельных врагов, вгрызться в их глотки. Но бойцов сдерживала воля командира, железная дисциплина. И они лежали неподвижно, не спуская глаз с ползущих японских цепей. Эти люди прошли отличную военную школу, которой так славится Восьмая народно-революционная армия. Они хорошо понимали, что наступление пехоты должно быть поддержано артиллерией. Поддержано и подготовлено. А батарея, которой командует молодой Сун, где-то застряла…
Командир спокойно наблюдает в бинокль движение японских войск. Иногда он вытаскивает из своей маленькой полевой сумки серую потрепанную тетрадь, что-то торопливо записывает в нее и опять смотрит, как к правому берегу ползут японцы.
Тан подтягивает свой пулемет к гребню холма, устанавливает его, заботливо прикрывает отверстие дула курткой. Он поворачивает голову к командиру, встречает его взгляд, как бы оправдываясь, кричит:
— Чтобы не набивался песок! — и оправляет куртку на пулемете.
В грохоте разрывов командир не слышит его, но понимающе кивает головой. И когда Тан опять поворачивает голову и вопросительно смотрит на него, командир кричит ему: