Лицо красивого сержанта, в то время как он говорил, было сурово и непреклонно; он был похож на Джона Нокса[24]Джон Нокс (1505–1572) – шотландский кальвинист, организатор кальвинистской (пресвитерианской) церкви в Шотландии. В книге «История реформации в Шотландии» он описал свои беседы с королевой-католичкой Марией Стюарт и свои суровые обличительные проповеди против нее., поучающего свою веселую молодую королеву. Видя, что она не отвечает, он спросил:

– Вы по-французски читаете?

– Нет. Я только начала заниматься, дошла до глаголов, и папа умер, – простодушно ответила Батшеба.

– А я почитываю, когда предоставляется возможность, что в последнее время бывает не так-то часто (у меня мать была парижанка). Так вот есть у французов такая пословица: «Qui aime bien, chatie bien». Кто крепко любит, тот строго карает. Вы понимаете меня?

– Ах! – вырвалось у нее, и ее обычно спокойный голос чуть-чуть дрогнул. – Если вы умеете сражаться хотя бы наполовину так же увлекательно, как говорите, то вы способны доставить удовольствие штыковой раной, – и тут же заметив, какую ошибку она допустила, сделав такое признание, бедняжка Батшеба поспешила исправить ее и только еще больше запуталась. – Не думайте, впрочем, что мне доставляет удовольствие то, что вы говорите.

– Я знаю, что нет, знаю прекрасно, – отозвался Трой, и на лице его выразилась проникновенная убежденность, которая тут же сменилась горькой иронией. – Если толпы мужчин всегда готовы расточать вам любезности и восторгаться вами так, как вы этого заслуживаете, не предостерегая вас при этом должным образом, то моя грубая откровенная правда – хвала, смешанная с порицанием, – вряд ли может доставить вам удовольствие. Может быть, я и глупец, но не такой же я самоуверенный дурак, чтобы претендовать на это.

– А мне кажется, вы все-таки самоуверенный человек, – промолвила Батшеба, глядя вбок на стебель осоки и судорожно теребя его одной рукой.

Искусная тактика сержанта повергла ее в какое-то смятение – не потому, что она принимала за чистую монету его хитрые любезности, а потому, что она растерялась от такого решительного натиска.

– Я не признался бы в этом никому другому, да и вам, собственно, не совсем признаюсь. Но, возможно, в тот вечер в моем безумном самообольщении, пожалуй, и была какая-то доля самонадеянности. Я понимал, что, высказав вам невольно свое восхищение, я лишний раз заставил вас выслушать то, что вы слышите со всех сторон, и вам это уже надоело и, конечно, не доставляет удовольствия, но я все-таки надеялся, что вы добрая и не осудите меня слишком строго за нечаянно вырвавшиеся слова, а вы осудили; я надеялся, что вы не подумаете обо мне дурно, не будете бранить меня сегодня, увидев, как я работаю, не щадя себя, чтобы сберечь ваше сено.

– Ну, не будем об этом вспоминать, может быть, вы и правда не хотели быть дерзким, высказав то, что вы думали, я верю вам, – с истинным огорчением в простоте душевной оправдывалась жестокая женщина. – И я очень благодарна вам за то, что вы помогаете на сенокосе. Но только не надо говорить со мной так, чтобы больше этого не было, и вообще не надо заговаривать со мной, пока я сама не обращусь к вам.