– О мисс Батшеба! Это слишком жестоко!
– Нисколько! Что тут жестокого?
– Вы никогда сами не заговорите со мной; ведь я здесь недолго пробуду. Я скоро опять погружусь в унылую скуку казарменного ученья, и, возможно, наш полк отправят куда-нибудь дальше. А вы хотите лишить меня единственной невинной радости, какая только и есть в моем безотрадном существовании. Что ж, видно, великодушие нельзя считать отличительной чертой женщины.
– А когда вы уезжаете отсюда? – с интересом спросила она.
– Через месяц.
– А почему для вас такое удовольствие разговаривать со мной?
– Как вы можете спрашивать, мисс Эвердин, кому как не вам знать, что мне вменяется в вину.
– Ну, если такой пустяк для вас так много значит, то я не против, – как-то нерешительно и с сомнением в голосе ответила она. – Но как это может быть, чтобы для вас так много значило перекинуться со мной хотя бы словом; вы только говорите так, я уверена, что вы только так говорите.
– Вы несправедливы, но не будем об этом говорить. Вы так осчастливили меня этим знаком вашего дружеского расположения, что я готов заплатить за него любой ценой и уж не стану обижаться на тон. Да, для меня это много значит, мисс Эвердин. Вам кажется, только глупец может дорожить тем, что ему мимоходом обронят словечко, хотя бы «здравствуйте» скажут. Возможно, я глупец. Но ведь вы никогда не были на месте мужчины, который смотрит на женщину, и эта женщина вы, мисс Эвердин.
– Ну и что же?