– Что вы видите?
– Герб и надпись под ним.
– Корону с пятью зубцами, а внизу: «Cedit amor rebus» – «Любовь подчиняется обстоятельствам». Это девиз графов Северн. Эти часы принадлежали последнему лорду и были даны мужу моей матери, доктору, чтобы он носил их до моего совершеннолетия и тогда вручил мне. Это все, что досталось мне в наследство. Когда-то по этим часам вершили государственные дела, устраивались торжественные церемонии, аудиенции, пышные выезды, соблюдался сон и покой графа. Теперь они ваши.
– Ну что вы, сержант Трой, я не могу это принять, не могу! – вскричала она, глядя на него круглыми от изумления глазами. – Золотые часы! Что вы делаете? Нельзя же быть таким выдумщиком!
– Оставьте их себе, прошу вас, оставьте, мисс Эвердин, – умолял ее молодой сумасброд. – Они станут для меня много дороже, когда будут принадлежать вам. А для моих нужд какие-нибудь простые, плебейские, будут служить не хуже. А как я подумаю, рядом с чьим сердцем будут постукивать мои старые часы, – это такое счастье! Нет, лучше не говорить. Никогда еще они не были в более достойных руках.
– Нет, правда же, я не могу их взять! – твердила Батшеба, чуть ли не плача. – Да как же можно так поступать, если вы это действительно всерьез? Отдать мне часы вашего покойного отца, да еще такие ценные часы! Нельзя быть таким безрассудным, сержант Трой!
– Я любил отца, ну и что же, а вас я люблю больше – вот потому я так и поступаю, – ответил сержант таким искренним, убежденным тоном, что вряд ли его сейчас можно было обвинить в притворстве. Он начал с шутки, но красота Батшебы, которую он сначала, пока она была спокойна, превозносил шутливо, незаметно оказывала свое действие, и, чем больше она оживлялась, тем он увлекался сильнее. И хотя это было не настолько серьезно, как казалось Батшебе, все же это было серьезнее, чем казалось ему самому.
Батшеба была так потрясена и растерянна, что, когда она заговорила, в голосе ее слышалось не только сомнение, но и обуревавшие ее чувства.
– Может ли это быть? Ну как это может быть, чтобы вы полюбили меня, и так внезапно. Вы так мало меня знаете, может быть, я на самом деле совсем не так… не так хороша, как вам кажется. Пожалуйста, возьмите их, прошу вас! Я не могу их себе оставить и не оставлю. Поверьте мне, ваша щедрость переходит всякую меру. Я никогда не сделала вам ничего доброго, зачем же вам по отношению ко мне проявлять такую доброту?
И опять он уже совсем готов был ответить какой-то галантной фразой, но не произнес ни слова и смотрел на нее, как завороженный. Сейчас, когда она стояла перед ним взволнованная, потрясенная, без тени лукавства, прелестная, как день, ее красота так точно отвечала всем тем эпитетам, которые он ей расточал по привычке, что он и сам был потрясен своей дерзостью, – как же он мог считать, что все это он просто выдумывает?