Пойманный на рождестве снегирь не бьется так об оконное стекло, как забилось сердце Батшебы.
– Слышите… Слышите: я не позволю вам так о нем говорить! Никак не пойму, почему вы завели речь о нем! – воскликнула она возмущенно. – Я знаю одно, з-з-знаю, что он глубоко порядочный человек, иной раз даже откровенный до грубости, он всегда говорит правду в глаза!
– Ого!
– Он ничуть не хуже других у нас в приходе. И он часто ходит в церковь, да, ходит!
– Боюсь, что там его никто не видывал. Я-то уж наверняка не видал.
– Это потому, что он незаметно проходит в боковую дверь старой колокольни, как только начнется служба, и сидит в темном уголке на хорах, – горячилась она. – Он сам мне говорил.
Это веское доказательство добродетели Троя поразило слух Габриэля, как тринадцатый удар расхлябанных часов. Он сразу раскусил, в чем дело, и доводы Батшебы потеряли в его глазах всякий вес.
С болью в сердце Оук убедился, что Батшеба слепо доверяет Трою. Взволнованный до глубины души, он отвечал твердым тоном, но голос его то и дело срывался, хотя он изо всех сил старался придать ему твердость:
– Вы знаете, хозяйка, что я люблю вас и по гроб жизни буду любить. Я сказал об этом только затем, чтобы вам стало ясно, что я уж никак не могу желать вам зла, – ну и хватит! Мне не повезло в погоне за деньгами и всякими там благами, и не такой уж я дурак, чтобы домогаться вас теперь, когда я обнищал и вам не ровня. Но, Батшеба, милая моя хозяйка, прошу вас об одном: чтобы сохранить уважение рабочего люда, да и из простой жалости к почтенному человеку, который любит вас не меньше моего, остерегайтесь вы этого солдата.
– Перестаньте! Перестаньте! Перестаньте! – крикнула она, задыхаясь.