– Вы для меня дороже всех моих собственных дел, дороже самой жизни! – продолжал он. – Послушайте же меня! Я старше вас на шесть лет, а мистер Болдвуд на десять лет старше меня, подумайте же, подумайте, покуда еще не поздно, ведь вы будете за ним как за каменной стеной!
Упоминание Оука о своей любви несколько смягчило гнев, вызванный его вмешательством, но она не могла ему простить, что его заботы о ее благе были горячей его желания жениться на ней, а главное, ее возмущал пренебрежительный отзыв о Трое.
– Уезжайте отсюда куда хотите! – вскричала она; Оук не мог видеть ее бледности, но волнение выдавал дрожащий голос. – Вам не место на моей ферме! Я не желаю вас больше видеть!.. Прошу вас, уезжайте!
– Глупости! – хладнокровно возразил Оук. – Уже второй раз вы собираетесь меня рассчитать, но что толку из того?
– Собираюсь? Вы уедете, сэр!.. Не желаю слушать ваших нотаций! Я здесь хозяйка!
– Так мне убираться? Какой еще вздор вы мне преподнесете? Вы обходитесь со мной, будто я какой-нибудь Дик, Том или Гарри, а ведь вы знаете, что еще не так давно мое положение было не хуже вашего. Ей-богу, Батшеба, вы слишком много себе позволяете! И потом, вам самой ясно, что если я уйду, то вы попадете в такие тиски, что вам ни за что из них не выбраться. Разве что вы обещаете мне взять толкового управителя, или помощника, или еще кого-нибудь. Я сразу же уйду, как только вы мне это обещаете.
– Не будет у меня никакого управителя, я стану, как раньше, сама вести хозяйство, – решительно заявила она.
– Ладно уж. Вы потом сами станете меня благодарить, что я остался у вас. Да разве женщине справиться с фермой? Но знайте, я не хочу, чтобы вы считали, что чем-то мне обязаны! Вовсе не хочу! Я просто делаю, что могу. Иной раз я говорю себе, что был бы счастлив, как птица, что вырвалась на волю, если бы ушел от вас, не думайте, что мне по душе быть мелкой сошкой. Не для этого я был рожден. А все-таки мне будет очень горько, коли ваше хозяйство пойдет прахом, а ведь этому не миновать, если вы поставите на своем… До смерти не люблю выворачивать душу наизнанку, но вы так дерзко со мной обходитесь, что невольно выложишь то, что в другое время нипочем бы не сказал! Вижу, что сую нос куда не следует. Но ведь вы знаете, как дело обстоит и кто она, женщина, которую я без памяти люблю, и до того ополоумел, что забыл об учтивости.
Батшеба в глубине души уважала Оука за его суровую преданность, которую его тон доказывал убедительнее слов. Она пробормотала сквозь зубы, что он может оставаться. Потом прибавила погромче:
– А теперь уйдите отсюда! Я не приказываю вам как хозяйка, я прошу вас как женщина. Надеюсь, у вас хватит учтивости послушаться меня.