Он шагал, глядя себе под ноги, и не замечал Батшебы, пока они не подошли совсем близко друг к другу. Услышав размеренный стук ее каблучков, он поднял голову. Его искаженное лицо выдавало всю глубину и силу страсти, остановленной в своем разбеге ее письмом.
– Ах, это вы, мистер Болдвуд, – пролепетала она, и лицо ее залилось краской смущения.
Тот, кто обладает способностью молча высказывать упреки, умеет находить средства, действующие сильнее слов. Глаза выражают оттенки переживаний, недоступные языку, и мертвенная бледность губ красноречивее любого рассказа. В такой сдержанности и безмолвии есть своего рода величие и терпкий привкус скорби. Во взоре Болдвуда было нечто, не передаваемое словами.
– Как! Вы меня испугались? – удивился он, заметив, что она слегка отшатнулась в сторону.
– Зачем вы это говорите? – спросила Батшеба.
– Мне так показалось, – отвечал он. – И это меня чрезвычайно удивило: разве можно бояться человека, который питает к вам такое чувство?
Девушка овладела собой и устремила на него спокойный взгляд, выжидая, что будет дальше.
– Вы знаете, что это за чувство, – медленно продолжал Болдвуд. – Оно сильно, как смерть. Вы не можете его оборвать своим торопливым отказом.
– Ах, если бы вы не испытывали ко мне такого сильного чувства, пролепетала она. – Вы слишком великодушны. Я, право же, этого не заслуживаю. И сейчас я не в силах вас слушать.
– Слушать меня? А что мне остается вам сказать? Вы не пойдете за меня вот и все! Из вашего письма это яснее ясного. Нам с вами не о чем больше говорить.