Батшебе никак не удавалось найти выход из ужасающе неловкого положения. В смущении она пробормотала: «До свидания» – и двинулась дальше. Но Болдвуд быстро нагнал ее, ступая большими тяжелыми шагами.
– Батшеба, дорогая моя… неужели вы окончательно мне отказываете?
– Да, окончательно.
– О Батшеба!.. Сжальтесь надо мной! – простонал Болдвуд. – Ради Бога!.. Ах! Я дошел до такого… до последнего унижения… прошу женщину о пощаде! Но ведь эта женщина вы… вы!
Батшеба умела управлять собой. Но у нее невольно вырвались не совсем внятные слова:
– Вы не слишком-то высокого мнения о женщинах, – она проговорила это чуть слышно, было невыразимо печально и мучительно видеть человека, ставшего игрушкой страсти, и потеря мужского достоинства вызывала в ней инстинктивный протест.
– Вы свели меня с ума, – продолжал он. – Я потерял всякую власть над собой. И вот я умоляю вас! Ах, если б вы знали, как я вас боготворю! Нет, вам этого не понять. Но все же из простого милосердия не отталкивайте меня, ведь я так одинок!
– Как я могу вас отталкивать? Ведь вы никогда не были мне близки… – сейчас ей стало ясно, что она никогда его не любила, и на минуту она позабыла о вызове, опрометчиво брошенном ему в тот февральский день.
– Но было время, когда я вовсе не думал о вас, и вы первая обратили на меня внимание! Я не упрекаю вас, ведь я понимаю, что, не привлеки вы меня к себе тем шутливым письмом в Валентинов день, было бы еще хуже – я жил бы как сыч в своем холодном дупле, – хотя знакомство с вами и принесло мне несчастье. Но, повторяю, было время, когда я не знал вас и не думал о вас, и это вы завлекли меня. Не говорите, что вы и не думали меня обнадеживать, все равно я вам не поверю!
– Да разве я вас обнадеживала! То было сущее ребячество, и я от скуки затеяла эту игру. Потом я горько раскаивалась, да, горько, даже плакала. И у вас хватает духу напоминать мне об этом?