– Я и не буду отрицать…
– А! Так он вас целовал! – хрипло простонал он.
– Целовал, – отчеканила она с вызовом, хотя и холодея от страха. – И я не стыжусь говорить правду.
– Будь он проклят! Будь проклят! – захлебнувшись от ярости, прошептал Болдвуд. – Я не смел коснуться вашей руки, а вы позволили этому наглецу целовать вас, хотя он и не имел на это никаких прав! Силы небесные! Он целовал вас! О! Когда-нибудь он раскается, что причинил другому человеку такие страдания, и тогда – уж я знаю! – он будет томиться, и терзаться, и проклинать, и тосковать… точь-в-точь как я теперь!..
– Ах, не проклинайте его, не желайте ему зла! – воскликнула она в ужасе. – Все, что угодно, только не это! О, будьте снисходительны к нему, ведь я его люблю!..
Гнев Болдвуда достиг уже такого накала, когда человек теряет способность рассуждать и разбираться в окружающем. Казалось, надвигавшийся мрак сгущался у него в глазах. Он уже не слушал ее.
– Я проучу его, клянусь честью, проучу! Вот повстречаюсь с ним и не погляжу на его мундир, отхлещу нахального юнца, который подло украл единственную мою радость!.. Будь их хоть сотни таких наглецов, всех отхлещу!.. – внезапно голос Болдвуда сорвался, и он заговорил как-то неестественно тихо. – Ах, Батшеба, дорогая моя, вы убили меня своим кокетством! Но простите меня! Я бранил вас, запугивал, вел себя, как последний грубиян, а ведь весь грех на нем! Он наплел вам всяких небылиц и завладел вашим сердцем!.. Счастье его, что он вернулся в свой полк, что его здесь нет! Надеюсь, он не так скоро сюда нагрянет. Дай бог, чтобы он не попадался мне на глаза, иначе я не ручаюсь за себя. Батшеба, не подпускайте его близко ко мне, ни за что не подпускайте!
С минуту Болдвуд стоял с таким убитым видом, словно выдохнул душу вместе со страстными словами. Потом он повернулся и медленно зашагал прочь; вскоре его фигура растаяла в полумраке, и звук шагов потонул в глухом шелесте листвы.
Батшеба, все это время стоявшая неподвижно, как статуя, вдруг закрыла лицо руками, пытаясь осмыслить разыгравшуюся перед ней сцену. Ее пугал этот взрыв бешенства, совершенно неожиданный у столь спокойного человека. Она считала его хладнокровным и сдержанным – и вдруг он так показал себя!
Угроз фермера приходилось опасаться в связи с одним обстоятельством, о котором было известно ей одной: ее возлюбленный через день-другой должен был вернуться в Уэзербери. Трой не поехал, как думал Болдвуд, в казармы, находившиеся довольно далеко, он попросту отправился погостить к своим знакомым в Бат, причем оставалась еще добрая неделя до конца его отпуска.