– Стука не слыхать, так надобно разыскать ихние следы, – заявил Джан, шаря у себя в карманах. Он чиркнул спичкой и нагнулся к земле. В этих местах ливень был еще сильнее, и следы пешеходов и лошадей, оставленные до грозы, были размыты, сглажены водой и превратились в крохотные лужицы, огонек спички отражался в них, словно в человеческих зрачках. Но одни следы были совсем свежие, не заполнены водой, и две колеи, в противоположность остальным, не превратились в маленькие канавки. По следам копыт можно было определить, каким аллюром бежала лошадь: следы были парные, с промежутками в три-четыре фута, причем отпечатки правых и левых копыт приходились друг против друга.
– Ровнехонькие! – воскликнул Джан. – По следам видать, что полный галоп. Не диво, что нам ничего не слыхать. А лошадь в упряжке, взгляните-ка на колеи!.. Стойте! Да это наша кобыла, она самая!
– Почем вы знаете?
– Старина Джимми Гаррис подковал ее на прошлой неделе, и я распознаю его ковку среди тысячи других!
– Остальные цыгане, видать, отправились раньше, либо другой дорогой, – заметил Оук. – Вы здесь не приметили больше никаких следов?
– Нет.
Довольно долгое время они скакали в томительном молчанье. У Коггена был с собой старинный томпаковый репетир, унаследованный от какого-то именитого предка; репетир прозвонил час. Джан зажег вторую спичку и снова начал обследовать дорогу.
– Теперь это легонький галоп, – заявил он, отбрасывая горящую спичку. Здорово швыряет двуколку. Ясное дело, загнали кобылу спервоначалу. Ну теперь-то уж мы их нагоним.
Вскоре они въехали в Блекморскую долину. Часы Коггена пробили два раза. Когда они вновь поглядели на дорогу, отпечатки копыт тянулись прерывистыми зигзагами, совсем как фонари вдоль улицы.
– Это рысь, я уж знаю, – сказал Габриэль.