– В копыте застрял камешек – только и всего. Я слезла, не доезжая заставы, и вытащила его. Благодарю вас, я хорошо умею править. К рассвету доберусь до Бата. Пожалуйста, возвращайтесь домой!
Батшеба повернула голову, и в лучах фонаря сверкнули ее быстрые яркие глаза. Выехав из ворот, двуколка канула в таинственную тень нависших ветвей. Когген и Габриэль поворотили лошадей и поскакали обратно по той же дороге, овеянные бархатным воздухом июльской ночи.
– А чудную выкинула она штуку, верно, Оук? – проговорил Когген, сгорая от любопытства.
– Да, – кратко отозвался Габриэль.
– Ей за ночь нипочем не добраться до Бата.
– Слушайте, Когген, пожалуй, лучше нам помалкивать об этой ночной передряге.
– Мне тоже так думается.
– Вот и ладно. К трем часам мы будем на ферме и тихонько проберемся в дом.
Сидя в тот вечер у дороги, Батшеба долго размышляла с тревогой в сердце и наконец пришла к заключению, что существует лишь два выхода из создавшегося отчаянного положения. Первый – не допускать Троя в Уэзербери, пока не остынет ярость Болдвуда; второй – внять увещаниям Оука и гневным обличениям Болдвуда и навсегда порвать с Троем.
Увы! Разве могла она погасить в своем сердце вспыхнувшую любовь, оттолкнуть его, заявив, что он ей не мил, что она не желает его видеть и умоляет его пробыть до конца отпуска в Бате, не появляться в Уэзербери и не встречаться с ней?