– Полноте, мистер Пурграс! – возразил Когген. – Это доказывает благородство души.
– Хе-хе! Не люблю, когда люди меня хвалят, страсть не люблю! – со смиренным видом пробормотал Джозеф Пурграс. – Но сказать по правде, у каждого от рождения свой дар. А вот я так предпочитаю скрывать свои скромные дары. Но, пожалуй, возвышенная натура все-таки приметна в человеке. Когда рождался я на свет, создатель, может, и не поскупился на дары… Но молчок, Джозеф, молчок! Такой уж я скрытный, люди добрые, прямо на диво! Да и к чему похвалы!.. А у меня есть Нагорная проповедь, а при ней святцы, и там немало имен смиренных мужей…
– Дед Каина был уж такая умная голова, – заметил Мэтью Мун. – Он выдумал новую яблоню, она и по сей день зовется по его имени «ранняя болл». Вы знаете этот сорт, Джан? К ранету прививают Тома Пута, а потом скороспелку. Правда, любил он посидеть в трактире с женщиной, на которую не имел законных прав. А уж был умен, что и говорить, умен.
– Ну, выкладывай, Каин, – нетерпеливо сказал Габриэль, – что же ты видел?
– Я видел, как наша хозяйка входила под руку с солдатом в какой-то парк. Там стояли скамейки и росли кусты и цветы, – продолжал Кэйни уверенным тоном, смутно чувствуя, что его слова волнуют Габриэля. – И думается мне, тот солдат был сержант Трой. И просидели они там с полчаса, а то и больше, и толковали о чем-то чувствительном, и она вдруг как расплачется, да горько-горько! А как вышли они из парка, глаза у нее так и сияли, а сама она была белая, как все равно лилия, и они глаз друг с дружки не сводили, и видать было, что они меж собой поладили;
Лицо Габриэля как будто осунулось.
– Ну а еще что ты видел?
– Да всякую всячину!
– Белая, как лилия… А ты уверен, что это была она?
– Да.