– А все-таки любопытное это место, – заметил Мун. – Верно, и народ там прелюбопытный.
– Так ты говоришь, мисс Эвердин прогуливалась с солдатом? – снова вмешался в разговор Габриэль.
– Да, и на ней было такое нарядное платье, шелковое, совсем золотое, все в черных кружевах и до того пышное, что, поставь его на землю, оно так бы и стояло само. Прямо загляденье! И волоса у нее были на диво причесаны! Ее золотое платье и его красный мундир так и сверкали на солнце, ух, какая красота! Их было видать даже на другом конце улицы!
– А дальше что? – пробормотал Габриэль.
– А дальше я зашел к сапожнику Гриффину – подбить подметки, а потом завернул к пирожнику Риггу и спросил себе на пенни самых дешевых и самых лучших черствых хлебцев, а они оказались зеленые от плесени, хотя и не все. Вот я шел по улице, жевал хлебцы и увидал часы, да такие большущие, прямо со сковороду…
– Но при чем же тут наша хозяйка?..
– Я доберусь и до нее, коли вы не будете ко мне приставать, мистер Оук! – взмолился Кэйни. – А ежели вы будете меня будоражить, я снова раскашляюсь, и тогда уж ничего от меня не добьетесь.
– Ладно, пускай себе сказывает на свой лад, – вставил Когген.
Габриэль с отчаяньем в сердце решил набраться терпения, а Кэйни продолжал.
– И там громадные дома и даже в будни на улицах народу тьма-тьмущая, больше, чем у нас в Уэзербери по время гулянья на троицын день. И побывал я в больших церквах и в капеллах. А уж как замечательно молится там пастор! Да! Станет на колени и сложит руки вот этак, а золотые перстни у него на руках так и сверкают, так и слепят глаза, да, умеет он молиться, вот и заработал их! Ах, как хотелось бы мне жить в Бате!