– Ну да, ее не проведешь, – заметил Когген. – У нее в черноволосой головке-то хватает ума – не пойдет она на такое безумство!

– Он, знаете ли, не какой-нибудь там грубиян и неуч, все науки превзошел, – не совсем уверенно сказал Мэтью. – Только по своему сумасбродству пошел он в солдаты. А девушкам-то по вкусу этакие греховодники.

– Слушай, Кэйни Болл, – не унимался Габриэль, – можешь ты поклясться самой ужасной клятвой, что женщина, которую ты видел, была мисс Эвердин?

– Кэйни Болл, ведь ты не какой-нибудь сосунок, – изрек Джозеф замогильным голосом, каким говорил в торжественных случаях, – ты понимаешь, что значит дать клятву? Так и знай, это страшное свидетельство, ты ответишь за него своей кровью, и апостол Матфей говорит: «На чью голову падет клятва, тот будет раздавлен насмерть». Ну, можешь ты теперь перед всем честным народом поклясться, как тебя просит пастух?

– Ой, нет, мистер Оук! – воскликнул до смерти перепуганный Кэйни, растерянно глядя то на Джозефа, то на Габриэля. – Я готов сказать, что я сказал правду, но ни за что не скажу: «Провалиться мне в тартарары, коли это неправда».

– Кэйни! Кэйни! Да разве так можно? – сурово оборвал его Джозеф. – От тебя требуют, чтобы ты дал священную клятву, а ты бранишься, как нечестивый Семей[27]Семей, сын Геры – персонаж Библии; когда Давид бежал от восставшего против него сына Авессалома, Семей вышел на дорогу и стал бранить и поносить царя и бросать в него камни и грязь., сын Геры, который так и сыпал проклятьями! Стыдись, парень!

– Да я и не думаю браниться! Что это вы, Джозеф Пурграс, возводите на меня напраслину! Бедный я малый! – бормотал Кэйни, у которого уже слезы брызнули из глаз. – Могу только по всей правде сказать, что то были мисс Эвердин и сержант Трой, но коли вы заставляете меня сказать под клятвой ужасную правду, то, может, то были вовсе не они!

– Будет нам допытываться, – бросил Габриэль, вновь принимаясь за работу.

– Эх, Кэйни Болл, докатишься ты до сумы! – вздохнул Джозеф Пурграс.

Вновь заработали косами, и послышался шелест и шуршанье колосьев. Габриэль не пытался казаться веселым, но и не обнаруживал своего мрачного настроения. Однако Когген прекрасно понимал, что происходит у него в душе, и, когда они отошли в сторонку, сказал: