Теперь в Кэстербридже уже были различимы отдельные огоньки. Приближалось утро, и можно было если не рассчитывать, то надеяться повстречать какую-нибудь повозку. Она стала прислушиваться. Не доносилось ни единого звука, говорившего о жизни, кроме самого заунывного и зловещего из звуков – лая лисицы, три глухих ноты раздавались каждую минуту, словно мерные удары погребального колокола.
– Меньше мили! – пробормотала женщина. – Нет, больше, – добавила она после некоторой паузы. – Отсюда миля до городской ратуши, а Дом призрения на другом конце Кэстербриджа. Еще миля с небольшим, и я буду там. – Минуту спустя она снова заговорила: – Пять или шесть шагов на ярд, верней, шесть. Мне надобно пройти семнадцать сот ярдов. Шестью сто – шестьсот. И еще на семнадцать. О, помоги мне, господи!
Держась за перекладину изгороди, она продвигалась вперед, сперва хваталась одной рукой, потом другой, затем наваливалась на перекладину всем телом и подтягивала ноги.
Женщина не была склонна к монологам, но крайнее напряжение душевных сил сглаживает индивидуальные особенности у слабого, обостряя их у сильного. Она продолжала все тем же тоном:
– Мне верится, что через пять столбов я дойду до конца и у меня достанет на это сил.
Поведение этой женщины показывает, что наполовину притворная и выдуманная вера лучше полного отсутствия веры.
Она насчитала пять столбов и задержалась у пятого.
– Я пройду еще пять, если поверю, что желанное место у пятого столба. Мне это под силу. Миновала еще пять столбов.
– Нет, оно еще на пять дальше. Прошла еще пять.
– И еще на пять. Миновала и эти столбы.