– Нет. Не надо ее звать. Пустое. Когда же она проходила через Уэзербери?
– В прошлую субботу вечером.
– Довольно, Джозеф. Можете идти.
– Слушаю, мэм.
– Джозеф, постойте минутку. Какого цвета были волосы у Фанни Робин?
– Ей-богу, хозяйка, вот сейчас, когда вы меня допрашиваете, совсем как на суде, хоть убей, не могу припомнить.
– Не важно. Ступайте и делайте то, что я вам велела… Погодите… Нет, ничего, ступайте себе.
Она отвернулась, желая скрыть от него волнение, так ярко отпечатлевшееся у нее на лице, и вошла в дом; у нее подкашивались ноги от слабости и стучало в висках. Через час она услыхала стук повозки, выезжавшей со двора, и вышла на крыльцо, с болью в сердце сознавая, что выглядит встревоженной и расстроенной. Джозеф, одетый в свою лучшую пару, уже хлестнул лошадь, собираясь отъезжать. Ветви и цветы лежали грудой в повозке, приказание ее было выполнено. Но Батшеба даже не заметила их.
– Что вы мне говорили, Джозеф, чья она была милая?
– Не знаю, мэм.