– Так-таки не знаете?
– Ей-богу, не знаю.
– А что же вы знаете?
– Знаю одно: пришла она утром, а к вечеру померла, вот и все, что я слышал от них. «Джозеф, – говорит Габриэль, – малютка Фанни Робин померла», – а сам этак строго уставился на меня. Я страсть как опечалился: «Ах, как же, говорю, она померла?». А Оук и говорит: «Ну да, померла в кэстербриджском Доме призрения, и нечего там допытываться, как да почему. Пришла туда в воскресенье спозаранку, а к вечеру уже померла, кажись, все ясно». Тут я спросил, что она, мол, делала последнее-то время, а мистер Болдвуд обернулся ко мне и перестал обивать палкой головки репьев. Тут он мне и рассказал, что она зарабатывала себе на хлеб шитьем в Мелчестере, как я уже вам докладывал, а потом ушла оттуда и проходила мимо нас в субботу вечером, уже в потемках. А потом сказал, что не мешает, мол, мне намекнуть вам касательно ее смерти, а сам ушел. Может, бедняжка потому и померла, что, понимаете ли, мэм, шла всю ночь напролет да на ветру. Ведь люди и раньше сказывали, что она, мол, не жилица на белом свете, зимой ее уж такой бил кашель… Ну да что об этом толковать, когда ее нет в живых!
– А вы больше ничего о ней не слыхали? – Батшеба смотрела на него так пристально, что у Джозефа даже глаза забегали.
– Ничегошеньки, хозяйка, честное, благородное слово, – заверил ее Джозеф. – Да у нас в приходе вряд ли кто слыхал эту новость.
– Удивляюсь, почему Габриэль сам не принес мне этого известия: он то и дело является ко мне по всяким пустякам, – проговорила она шепотом, глядя в землю.
– Может статься, у него были спешные дела, мэм, – высказал предположение Джозеф. – А иной раз он ходит сам не свой, видать, о прошлом тужит, ведь он тоже был фермером. Да, любопытный он фрукт, а впрочем, очень даже понимающий пастух и уж такой начитанный.
– Не показалось ли вам, что у него было что-то на уме, когда он говорил вам об этом?
– Пожалуй, и впрямь что-то было, мэм. Он был уж больно пасмурный, да и фермер Болдвуд тоже.