Под ними стояла свежевысеченная надпись:
В той же могиле покоятся останки
Фрэнсиса Троя,
умершего 24 декабря 18…
в возрасте 26 лет.
Пока она стояла, читая и размышляя, из церкви долетели звуки органа. Она обогнула храм, легкими шагами вошла под портик и стала слушать. Двери были заперты, певчие разучивали новый гимн. В душе Батшебы вдруг пробудились чувства, которые долгое время она считала умершими. Высокие приглушенные голоса детей четко выводили слова, непонятные им и не доходившие до их сознания.
Веди, блаженный свет, сквозь мрак земной,
Веди меня!..
Батшеба, как и большинство женщин, всегда до известной степени поддавалась настроению. Комок подкатился к горлу, слезы подступили к глазам, и она почувствовала, что сейчас заплачет. И вот слезы полились, полились безудержно, и одна слеза упала на каменную скамью возле нее. Заплакав, сама не зная отчего, она уже не могла остановиться из-за нахлынувших на нее слишком знакомых мыслей. Она отдала бы все в мире, чтобы стать такой, как эти дети, не вникавшие в смысл гимна, невинные существа, которым не приходилось переживать подобных чувств. Все окрашенные страстью сцены ее недавнего прошлого в эту минуту ожили перед нею, даже картины, в которых не участвовало чувство, теперь ее волновали. И все же горе пришло к ней скорее как щедрый дар, чем как бич, карающий за былое.
Батшеба сидела, закрыв лицо руками, и не заметила человека, который неспешно вошел под портик; увидев ее, он сделал движение, как бы собираясь удалиться, потом остановился и стал на нее смотреть. Некоторое время Батшеба не поднимала головы, а когда поглядела вокруг, лицо у нее было мокрое, а глаза затуманены слезами.
– Мистер Оук, – воскликнула она в замешательстве. – Вы давно здесь?
– Только что пришел, мэм, – почтительно отвечал Оук.
– Вы идете в храм? – спросила Батшеба, и тотчас же из церкви донеслось, словно из суфлерской будки:
Я возлюбил веселье, и гордыня
Владела мной. Забудь об этом ныне!..