Вот и мы под землей, в убежище керчан — русских матерей и жен, детей и стариков, лишенных немцами крова, но не покорившихся. В штольне, где невыносимо тяжелый воздух, сдавленный покатыми сводами, был пропитан запахом жилья, боец-проводник сказал:
— Здесь…
Мы прислушались: что это шумит, шумит, словно точильный камень, словно щебень осыпается со стен и своды грозят вдруг рухнуть с грохотом? Откуда этот бесконечный, однообразный звук?
Боец принес медную гильзу, над которой дрожало пламя. Боец оберегал этот коптящий огонек ладонью, и при желтом свете мы увидели людей, склонившихся над жерновами. Меж круглых каменных плит, скрепленных осями, люди терли кукурузу. Терли кукурузу день и ночь, чтобы один раз в сутки поесть.
Сидит старуха с высохшим лицом и распущенными волосами. Сидит мальчик, одетый в лохмотья, сквозь которые проглядывает голое тело. За ними — еще несколько человек. Вот отчего этот звук — шумят самодельные мельницы.
От первой этой картины сжимается сердце. Какое страдание приняли на себя люди, ушедшие в подземелье! Но проникаешься чувством гордости за них, родных, за эту сморщенную старуху, за мальчика: ничто не заставило их смириться с немецким порядком на земле: ни тьма, ни голод, ни сама смерть.
Нам рассказали, как в одной штольне умер старый мастер керченского завода Константин Данченко. Хрипя, он прошептал перед смертью:
— Все равно, к немцам я не выйду… Плюю я на них, в ихние поганые немецкие хари…
В другой штольне от голода умерла пожилая женщина Авдотья Проценко. Возле ее трупа долго сидели двое детей Коля и Валя. Мальчику было двенадцать лет, девочке меньше. Они укутывали остывшее тело матери. Валя плакала.
У детей нечего было есть. Дети вышли из штольни. Где они?