— А вы думаете, я им дорожил?.. Да почему вы знаете? Я, может быть, сам хотел, сам просил, чтоб меня уволили?
— Да, — подтвердила Любовь Сергеевна, — из чего ты тотчас заключила, что твой брат лишен места, выгнан, обесчещен? из чего? чему ты радуешься?
— Я не радуюсь… а я не маленький ребенок, понимаю, что это вовсе не хорошо, не безделица…
— Такая безделица, такой вздор, что я матушке давно сказал, и она нисколько не беспокоится.
— Чего же вы сами-то, братец, голову повесили, если это вздор, ничего? Видно, не вздор!.. Обманывайте других, а не меня.
— Очень хорошо-с. Только к чему это ведет?
— Что?
— Да вот удовольствие ваше, радость ваша, что ваш брат выгнан из службы, как вор и мошенник, что он не годится никуда, что вот он голову повесил и всякий мальчишка приказ читает, радуется, что стерли его с лица земли… брата вашего? У вас он один, кажется, одна ваша опора, на кого вы можете надеяться…
— Точно один! — вскричала Любовь Сергеевна и зарыдала.
Прасковья Андреевна оставалась хладнокровна.