Зло ощетинивались при этой вести тадибеи-шаманы и накликивали на колхоз злую беду.
— Красные пришли в холодную землю, чтобы совсем выгнать ненцев... Они собирают ненцев в колхозы, сгоняют их оленей в большие стада, чтобы потом легче отобрать и угнать было...
И немели все, когда вечно молчаливый батрак Ядко Сегой вдруг зло и насмешливо обрывал глашатая старого ненецкого бога Нума.
— Зря много волк воет, шаман. А почему он воет? Злой, голодный и без чума на снегу — оттого и воет. Так и ты, шаман. Почему ты больше всех кричишь? Знаю я. Тебя не зовут в колхоз. Ты стал зол и чуешь беду...
Молчали все, ожидая, что смерть сейчас же на месте поразит Ядко от этих дерзких слов. Духов тундры, законы Ямала, поверия старейших у костра (чье слово — закон!) оскорбил он. Но Ядко остался живехонек, и не ходила по глазам его трусость. Говорил еще Ядко:
— В колхоз надо беднякам итти. Пусть все идут — сыты будут. Кто не хочет, пусть сторожит чужих оленей, отдает добычу богатеям и ходит другой тропой. Много троп в тундре, пусть идут, куда их звезда ведет...
Ездил Ядко по тундре, разносил новую весть о рассвете, крепко схватывался с шаманами, шибко трепал богатеев. Надымская тундра напиталась слухами. Чумы были полны народом: проводились совещания.
Ядко вернулся в Нори довольный и возбужденный. Через несколько дней к колхозному стану пришло пять ненцев-оленеводов. Колхоз рос.
* * *
Новые слова, новая работа захватили Ядко целиком. В чуме его теперь почти никогда не видали. Мать долго не спала, поджидая сына к очагу. Напрасно просиживала старая ночами, прислушиваясь к шорохам тундры. Напрасно ждала она рассыпчатой дроби едущей упряжки сына... Ядко днями и ночами пропадал в Норях. День он отдавал колхозу. Вместе с рыбаками готовил инвентарь для путины.