— Слушай, улахан. Давно мы живем здесь, привыкли. Стан от стана далеко стоит — не увидишь, пешком не дойдешь. Троп оленьих, следов собак нет от чума к чуму. По звездам, по ветру ходим от стойбища к стойбищу. Однако знаем все, что где делается: мор ли олений, болезнь ли худая, огонь в лесах идет ли, замор ли в реках. Говорка такая от чума к чуму идет — весть.
— И есть у нас закон в тундре, который мы редко-редко заставляем жить — трудный он, большой и хлопот с ним много. Оттого он самый крепкий, уважают его везде. Имя ему — падорга. Вся земля наша снежная и морозная знает: пошла падорга, значит, большой разговор идет, разговор обо всем народе, о всех стойбищах и чумах, обо всех олешках. Такая падорга быстрее железной птицы идет, на груди, у самого сердца, везут эту весть люди лесов и тундр. Дорогая есть весть, ждем мы ее всегда. И для нее храним падоргу народа.
— Сказывали люди, что в большом стойбище — Москва называется — наш самый хороший человек — Сталин звать его — закон дает всем народам. Тундровому и лесному народу правду несет он. Правда ли это?
— Для такой вести падоргу пустим давай, улахан, народ наш поможет.
3
И вот...
по болотам немеренных километров Таймыра, через мхи и бурные потоки тундровых речек, около курганов предков, не доживших до этих счастливых дней...
...сквозь леса — дремучие и непролазные, по бестропным чащам и урманам туруханской могутной тайги, по трескучему валежнику и бурелому, минуя камни отрогов Пай-Хоя...
...мчалась, как ветер, — на тряских санках, на спине ездового оленя, за удалой собачьей сворой тунгусских лаек, — как порыв бури, торжествующая весть о новом «большом Красном законе», что везли усталые, но счастливые гонцы у себя на груди, около сердца.
Падорга!