— Шибко много. Раньше еще больше было, раньше он не пугался здесь. Ружья не было — шуму не было. Теперь сохатый уходит на Камни[74].

— Сильный зверь, — помолчав, добавил Бенетося. — Помню, отец был жив, я маленький был. Отец ушел в лес за зверем, я калданил[75]. Плаваю за нельмой. Вижу: сохатый через реку плывет. Голову задрал — рога оберегает. В лодке у меня аркан был, думал я: сохатый, как олень дикий, сил немного у него, — подплыл, аркан на рога бросил, к лодке привязал. Зверь замотал головой, плывет, меня тянет, как пароход. Плыву я, смеюсь — вот хорошо, шибко умный зверь, на берег выйду, отцу в стадо быка отдам. Доплыл зверь до земли, вскочил на берег, лодку за собой выбросил. Я из лодки упал, бок ушиб. Зверь с лодкой и рыбой, как ветер, в лес ушел. Потом ходил я по следам, далеко в лесу лодку нашел — худая, о деревья зверь ее побил. Аркан так и унес. Вот беда!

На короткую светлую ночь в приполярной тайге нехватит доброй охапки дров, за весеннюю ночь не успеть досказать продолжительный рассказ. Между днем и ночью только и разницы, что к утру упадет на тайгу мокрый липкий мо́рок. Туман ползет по снегу, извивается в низинах, плутает меж кряжистыми стволами деревьев, как призрак. В нем теряется ощущение пространства, исчезают леса и горы, путается небо с землей. Не поймешь, где что. Лежишь на спине, смотришь вверх, и кажется тебе, что вовсе ты не на земле, а на небе, высоко в бездонном пространстве и кругом тебя нет ничего: ни холода, ни снега, ни костра, ни леса, наполненного удивительной жизнью. Только редко-редко громко «выстрелит» толстый ствол березы, положенной на угли костра. Береза тлеет, и белый дым отличим от морока...

Ялэ кончил свежевать сохатого, а Бенетося воздвиг высокую сайбу[76], когда я проснулся.

Морок вполз в кроны деревьев и решительно не давал солнцу проникнуть на землю. По земле пробегал легкий ветер. Жарко горел костер. Собаки, наевшись лосятины, ходили сонными. На шесте беспомощно висела богатая шкура росомахи. Короткий красивый серебристый хвост скоро будет украшением на голове или на шее какой-нибудь молодой колхозницы из стойбища рода Бенетося. «Хвост росомахи приносит счастье», — гласит предание.

— Иди, дружка, шаманить будем, — весело кричит Бенетося.

Он насыпает из берестяного рога мелкого пороха на ладонь и с ожесточением натирает основание столбов.

— На сайбу шкурку сохатого положим, мясо положим. Дух далеко пойдет. Зверь услышит, придет. Подойдет к сайбе, — обратно уйдет: порох-то он шибко не любит, боится.

— И медведь?

— И черный зверь, и росомаха, и белка, и куница — вся пакость! Лабаз целым будет.