— Это песня, — отозвался Игнат, — морская песня. Ты — Борис?
— Да.
— А это, значит, Андрей? — обернулся Игнат ко второму бледному, тщедушному зимовщику. — Это тот самый, извините за выражение, человек, который опустился до цынги, и теперь с ним нужно разговаривать в противогазе, ибо изо рта у него пахнет и десны разваливаются? Ну, хорошо, будем знакомы. Но предупреждаю, Андрей: девушки не будут любить вас без десен. Теперь о почте — я шел к вам через Байдарак и три раза проваливался в полыньи: ветры пригнали воду в губу под лед, и его сломало. Словом, я не большой охотник до зимних купаний, друзья.
IV
Игнат перевернул зимовье на «Грешной реке» вверх дном. Тяжелую обстановку на ней он угадал сразу же, как только вошел в первый раз в факторию. Обычно в подобных условиях люди редко кончают зимовку добром. На больших зимовках, в больших коллективах, человек сильнее ощущает свое место в жизни, он находит радость и успокоение в общении с десятками разнохарактерных, новых и интересных людей. Здесь же в одной комнате живут только два человека. Целый год они видят только друг друга, говорят, делятся воспоминаниями, перекапывают прошлое, узнают друг друга до конца, до самых интимных, сокровенных тонкостей. Дополнительного нет ничего, ни радио, ни самолетов, почта от случая к случаю, оказии здесь редки. Когда проходит первый период увлечения друг другом, спадает последняя пелена таинственности и они остаются обнаженными во всем, в жизнь их вторгается раздражение и скука. Нередко подчас прекрасные, но слабые люди болезненно переживают зимовку.
Игнат взвесил все. Он угадал на Реке ту грань, которую слабые люди называют отчаянием. Один из зимовщиков— Андрей — уже перешагнул эту черту и слепо шел к концу, безразлично к какому, лишь бы это был конец. Тогда в голове Игната явилась мысль о выходе из положения. Нужно было встряхнуть людей, заставить их со стороны посмотреть на себя, оголить их души, высмеять ничтожество, изгнать навсегда отчаяние и, если надо, сурово приказать им, подчинить властному руководству сильнейшего.
Борис, под влиянием Игната быстро сбросил с себя хандру. Игнат научил его, когда это нужно, быть суровее и по отношению к себе, и ко всему окружающему. По утрам они вместе вскакивали с постели и на целый день шли на мороз, на бодрящий ветер. Они отгребали снег от домика, ремонтировали собачьи котухи, заготовляли по берегам реки запас тальника для печки, охотились и, если не было никакой работы, возились с собаками.
— Воздух, ребята, и здравый рассудок — бич цынги, — говорил Игнат, — лень, безволие, неподвижность порождает застой в крови. А этого только и ждет цынга. Витамины — вещь хорошая, но ведь ненцы и тунгусы никогда не едят салата, огурцов, лимонов и яблок и не болеют цынгой.
Хуже было с Андреем. После, кратковременного подъема, принесенного на факторию свежим человеком и новостями с «Большой Земли», он было немного оживился, но вскоре снова вернулся к прежним своим губительным привычкам: неподвижно лежал и спал. Никакими (силами нельзя было его вытащить на воздух. Болезнь въедалась в организм все глубже и глубже. Кровоточили десны, ночами судороги сводили опухшие, покрытые синими пятнами ноги. Андрей стонал.
Игнат сначала пытался уговорить больного. Он просил не спать, звал на охоту, пробовал увлечь интересными рассказами. Андрей соглашался с логическими доводами товарищей, осуждал себя, но всегда беседы кончались неизменной фразой: