— Послушай, — снова раздался голос, — принеси мне куропатку — одну только куропатку — живую или мертвую! Мы пустим тебя, уложим в постель и укроем одеялом. Пока же хозяин этой чудной постели отсутствует, я буду занимать ее. А теперь не мешай спать.
— Открой сейчас же!.. — снова было забуянил Андрей, но тот же спокойный голос прервал его:
— А-а! Опять бузить? Слышишь, Андрей, двое на зимовке Грешной отходят ко сну, а третий грешник добровольно (подчеркиваю, доб-ро-воль-но!) отправляется на охоту. Вот и все. Спокойной ночи и удачной охоты, коллега.
Андрей был подавлен, слезы душили его.
— Боря! — закричал он, — Боря, неужели и ты?
— Андрюша, так пойми бу...
Голос прервался, что-то зашумело, шлепнулось, и снова заговорил Игнат:
— Борис не слышит, он давно спит. А перед сном велел передать, чтоб вы убирались. Андрей, я говорю серьезно: сейчас двенадцать часов ночи, ровно в пять утра; дверь будет открыта, а до этого времени побродите на лыжах, возитесь с собаками.
У дверей изгнанник простоял час. Понемногу стали замерзать ноги, озноб охватил тело. Андрей надел лыжи и стал ходить вокруг фактории. Согревшись, он устало садился и отдыхал, а когда мороз снова пробирался к телу, опять тяжело ползал на лыжах. Следом за ним ходили хмурые собаки упряжки Игната и, видимо, не могли постичь поступков этого странного человека. Андрей горько думал о своем положении, негодовал, злился, но дверь попрежнему оставалась закрытой. «Вот и я, как собака», — думалось ему. Он и не видел, как все это время — долгие пять часов — сквозь единственное, заснеженное окно зимовки за ним наблюдали две пары глаз: одна — тревожных и переполненных жалостью, другая — спокойных, чуть насмешливых.