— Дурень ты, Бубенчик. Право, дурень, — говорит Мирон. — К лошаку хоть привяжи ее, что ли, ведь сотрет она тебя.
— Не могу.
Разговор прерывается. Партизаны идут молча.
Молчит и тайга. Но знает каждый из бойцов, что тишина эта обманчива, коварна. Знают бойцы — след в след идут по пятам тубановцы. Ни сесть, ни отдохнуть нет времени. Настигнут беляки — и тогда конец.
Лес густеет. По сторонам тропы — непролазные урманы, безжалостные болота, бестропье.
— Белка, видать, гайнится здесь шибко, — вдруг сказал кто-то сзади.
Но никто не ответил на реплику.
— Места беличьи, густые, кедровые, — докончил человек.
И опять немота. Только изредка хрустнет валеж или коротко звякнет котелок о ствол винтовки.
К вечеру отряд вышел к Иртышу. Река текла в этом месте спокойно, вольготно. За сто сажен до реки тайга обрывалась. Почти на самом берегу, в центре безлесной поляны, вросла в землю старая-старая избушка — станок охотничий.