Взгорья прели болотной мразью и старыми костями павших от сибирки и копытки[41] оленей. Дышала тундра больным воздухом. Опасны для живого стада места бывших оленьих падежей. Малый Ямал — большая земля, и на это именно и была сделана ставка ущемленным врагом — шаманом и родовитой кулацкой знатью. Зорко надо глядеть колхозному пастуху, чтобы стада не попали в районы смерти. Опасны были и воздух, и земля, и ягель[42], и речушки.
В июне колхозное стойбище стали все чаще и чаще посещать гости из кулацких и шаманских чумов. Они уверенно входили в чум и заводили назойливые свои разговоры:
— Умирает тундра. Деды, однако, правду сказывали, что опять придут к нам плохие люди, отымут оленей, выгонят ненцев из тундры. Куда пойдем? Где же правда Красного закона?
Молчали, погруженные в раздумье, исподлобья, зорко следили, какое впечатление производят слова на слушателей.
— Много, ой, много было большой рыбы в Большой воде, — продолжался вкрадчивый говор в перерыве между затяжками из трубки, — пришли русские, пустили по ней большие шумные лодки, пошла черная течь[43], стала уходить рыба за Конец Земли...
— Недавно сказывали ненцы, бывшие в Сале-Харде: летом придут в тундру лекари и будут что-то с оленями делать. Олень умрет... Что тогда будет, ненцы?
Разговоры, подобные этим, повторялись изо дня в день, и прислушивались к ним колхозные пастухи...
В конце июня на Малый Ямал, вслед за побежденным льдом, приехал зоотехник Фадеев с набором противоэпизоотических сывороток. Колхозники не допустили его к стадам.
Напрасно совал он им в руки командировочные мандаты и полномочия из райисполкома, уговаривал, объяснял, просил, ругался, его не везли к нагульным местам.
Негодующий, он ушел к ребятам в красный чум.