Гости съезжались долго. Весь день готовились в чуме Пуйко к великому торжеству. Дымились котлы с олениной. Мужчины уселись. В средине круга на колу — голова убитого медведя.
Стучал в бубен, тряс цветными лохмотьями шаман Василий Вывка, огонь костров играл в его маленьких быстрых и хитрых глазах. Вывка пел протяжно и нудно, растягивая концы слов, сказку дедов о Великом Нуме. Он был похож на голодного волка, который воет на луну.
Пел шаман:
— Жил Нум со своим сыном на небе, прогневал сын отца. Тогда рассердился Великий Нум, сбросил непокорного сына на землю. Упал тот между двух ледяных скал.
Много лет и зим лежал он там. Много раз уходило и снова приходило солнце, пока он не оброс мохом. Ушел гнев Великого Нума, простил он сына и сказал: «Живи на земле, будешь моим словом судить людей...»
Затих на минуту шаман, затем снова закружился в бешеном танце богов.
«Пускай не сердится сын Великого Нума. Не мы тебя убили. Русские тебя убили — они пули делают».
Зачем обманывает шаман, зачем злость у него прет? — думал Павел. — Я убил медведя. Пошто русских зря ругают? Врет старый шаман.»
Сзади чумов собрались женщины. Среди них красивая Нумги. По старому обычаю нельзя женщинам быть вместе с мужчинами, они поганые, не могут принимать участия в великом обряде старших.
Павлу хотелось пойти к Нумги, только совестно было терять свою мужскую гордость.