«...Вот Ябтик, он пойдет в колхоз, а Пурунгуй, а другие — что они имели в прошлом? Что они имеют? Каждый из них должен кулакам больше, чем есть в своем хозяйстве. Они неизбежно должны организоваться. Ведь Ябтик, и Пурунгуй, и сотни других рвутся к новой, хорошей жизни, только законы дедов, шаманы тянут назад к князьям, к кулакам. Но старое уже подточено, рушится с каждым днем. Сегодня Ябтик и Пурунгуй поют наедине с ветром грустную песню бедняка, эту песню подхватывает ветер и, как стон, несет по просторам тундры. А завтра начнется новая колхозная песня, она будет сильнее ветра, ее мощь подхватят тысячи раньше обреченных на вымирание людей. О, эта песня будет вести новый рассказ о новых временах в тундре.
...Сколько еще глухих уголков в снегах, где имеет влияние шаман прежней силой старейшего в роде. Если бы у ненцев была письменность и они умели бы читать, тогда бы он, Григорий, написал для них обо всем этом стихи и повезли бы их самолеты, как снегом забросали ими тундры.
Часто приходили такие мысли, когда Григорий учился в большом городе, но он понял, что сейчас надо другое. Не кончил учебу: тундра звала его к себе, а когда приехал, увидел, как уже много сделано. Большевики проникли в недра глухомани, построили школы, больницы, организовали колхозы, но впереди оставалось сделать еще больше. Он ехал в свой родной край, где лениво течет речушка Хусь-яга, где еще так мало слышали о Красном законе, а потом с головой ушел в работу.
Горячие слова делали свое дело. Вот уже сколочен актив будущей оленеводческой артели. Сегодня — первое бедняцкое собрание на спокойной речке Хусь-яге.
С мороза шумно ворвался Павел Пуйко. Не успел он скинуть малицы, а Гришка уже торопился с вопросами:
— Ну как, что сделал?
— Беднота идет на собрание охотно. Многие уже приехали. Ждут остальных.
— Совсем хорошо, — похвалил Григорий и снова загорелся планами, — ты понимаешь, сегодня решающий день — будет артель или нет.,.
— Подожди, рано хвалить...
— В чем дело? — насторожился Окатетто.