— Вертимся, как на пятачке, — говорит заведующий.
И верно, развернуться, как говорится, негде: очень тесно. Но трудно найти выход из этого положения до тех пор, пока от способов засолки рыбы не перейдут к замораживанию. Тогда оборачиваемость сырца может быть в два — три раза быстрее, чем теперь, да и товар будет качеством лучше.
Надо привыкнуть к жизни на подобных промыслах, окруженных со всех сторон водою. Когда привыкнешь, то в тихую погоду гладкая поверхность моря, начинающаяся от самых мостков пристани (и под ней), кажется какой-то удивительно ровной степью. Затуманивается сознание, что перед вами вода, и хочется итти по ней долго-долго, вон до той розовой полосы на горизонте!
Но вот подул северный ветер, заиграли на гребнях волн белые "зайчики", и море начинает надвигаться. Призываешь сознание, что промысел стоит на крепких сваях, что здесь не глубоко, но мало сил противостоять тому впечатлению, которое производит на вас грозная стихия.
Утро. На горизонте показалась белая точка. Это рыбак-туркмен "бежит" на промысел с белугой, которую он выловил на глубине ста метров.
Точка растет. Уже виден парус и чернеет борт лодки, накренившейся под ветром. Проходит семь — десять минут, и в двадцати метрах от промысла лодка, сделав резкий поворот, сажает парус и бросает тяжелый якорь.
Укладывают рыбу в бочки…
Быстро поворачивается носом "на ветер Доехал. Два туркмена сбрасывают на воду кулас, один из них прыгает в него, а другой сбрасывает туда белые тела рыбин, вынимая их из трюма.
— Давай сюда! — кричит плотовой распоряжающийся работами на плоту; отсюда и наименование). Туркмены в куласе, покачиваясь на волнах, толкаются шестами к промыслу.