И онъ, крѣпившійся до нельзя, не вынесъ этого мелочнаго намека на свою потерю; глубокое чувство вытѣснило все условное… Онъ зарыдалъ; грудь конвульсивно сжималась, слезы лились солеными ручьями въ ротъ; въ головѣ смутно вертѣлась мысль: "Ея правда… Намъ нельзя… сойдтись…."
Подъ окномъ грянули трубы, и полкъ потянулся черезъ улицу ровною стѣной лошадей и людей… Русановъ сунулъ тетрадку въ столъ, выбѣжалъ на крыльцо; тамъ всѣ уже собрались; майоръ, Богъ знаетъ для чего, держалъ въ полѣ поводья его лошади.
— Прощайте, дяденька, прощайте. Авениръ, прощайте, не держите меня.
Онъ ужь сидѣлъ въ сѣдлѣ и разбиралъ поводья, а они глядѣли на него въ послѣдній разъ….
— Ну, смотри жь, не давай имъ спуску, заговорилъ майоръ.
У Юліи стукнула форточка, она выставила голову и крикнула:- Берегите себя!
Онъ махнулъ рукой и поскакалъ. Всѣ словно замерли, глядя ему вслѣдъ; вотъ онъ примчался къ своей шеренгѣ, примкнулъ къ Іоськѣ, ѣдетъ рядомъ съ нимъ; мѣрно вторятъ копыта маршу на трубахъ….
Русановъ глядитъ вокругъ себя: все знакомыя мѣста; вотъ у этой березы они сидѣли на душистомъ сѣнѣ и толковали о новой жизни, закипавшей по селамъ; передъ ними или передъ нимъ по крайней мѣрѣ открывалась свѣтлая будущность…. Вонъ тамъ, заплетая вѣнокъ изъ полевыхъ цвѣтовъ, она въ первый разъ пожала ему руку въ отвѣтъ на мечты о труженичествѣ въ пользу народа… Вонъ въ той чащѣ разсказывала ему свою исторію… Все это скоро вернется, и листья зашумятъ, и цвѣты запестрѣютъ по лугамъ, и сѣно будетъ также мягко, также душисто… Стоявшіе на крыльцѣ видѣли какъ онъ оглядѣлъ всю окрестность жаднымъ взглядомъ, будто хотѣлъ унести ее съ собою, и махнулъ имъ фуражкой; они отвѣчали платками; вотъ передовые повернули за церковь, вотъ и онъ за ними; они все еще смотрѣли на задніе ряды, точно они составляли часть его; наконецъ и тѣ скрылись… Маршъ все слабѣе и слабѣе… Замолкла музыка, а стоявшимъ на крыльцѣ все чудились тихіе, отрывистые звуки.
(До слѣд. No.)
В. Клюшниковъ.