Штертебекер завертел колесо, корабль повернулся, сильно накреняясь набок, и помчался по волнам, мимо утесов, обратно в открытое море.
На башне поднялся неописуемый крик. Фризы плясали, прыгали и делали всякий движения, долженствующие выразить их безграничное презрение.
Но больше всех бесновался сам Гиско, атаман Фризов.
— Вот он уезжает! — громко кричал он. — Смотрите, с какой гордостью он говорил! Он только что ставил дерзкие требования, а когда он получил заслуженный ответ, он поспешил убраться! Клаус Штертебекер трус, он убегает от опасности и оставляет своих товарищей на произвол судьбы!
Насмешливый хохот, носившийся над морем, слышался и на «Буревестнике». Все глаза устремлялись на Штертебекера, опытной и твердой рукой, правившего рулем.
Губы его были крепко сжаты, глаза горели огнем. Его красивое лицо почернело и искривилось от подавленной ярости. Его люди никогда еще не видела его таким.
Была ли эта бессильная ярость, волновавшая Штертебекера, или он сдерживал свою страсть для того, чтобы потом поразить обидчика более верным и метким ударом?
Никто не знал, что делается в душе молодого гордого предводителя; каждый истолковывал его поведение так, как ему самому было желательно.
— Что толку, — говорили некоторые, — разбивать головы о стены крепости? Вихману и другим все равно нельзя помочь. Умный Штертебекер знает это и не хочет без пользы жертвовать нашими жизнями. Поэтому он отступает.
— Король виталийцев не может этого оставить безнаказанным, — говорили другие. — Этот нахальный Гиско поплатится жизнью за свои оскорбления.