Услышав это, В. Л. Бурцев стал уговаривать Манасевича-Мануйлова, прежде всего, выведать у Рейнбота все, что он по этому поводу знает, в более конкретных формах, а во-вторых, упросить генерала изложить все это в форме записки. Манасевич-Мануйлов согласился, и записка, как стало известно Бурцеву, была вскоре написана. В записке этой ген. Рейнбот сообщал, что в бытность свою московским градоначальником он на основании целого ряда секретных документов убедился, что в свое время Климович, бывший тогда начальником московского охранного отделения, имел отношение к организации Казанцевым убийства Иоллоса и, затем, к сокрытию убийцы, оказав прямое содействие выезду Федорова заграницу.
Правда, записки этой Манасевич-Мануйлов В. Л. Бурцеву так в натуре и не показал, предпочтя дать ей другое — более прямое направление, но сам В. Л. Бурцев в ее существовании отнюдь не сомневается, так как дважды в интервью в „Вечернем Времени" он касался как самой записки, так и заключающихся в ней обвинений, и ни разу ни со стороны Климовича, ни со стороны Рейнбота это не вызывало ни опровержений, ни возражений ни в печати, ни в частном порядке.
Не попала же записка эта к В. Л. Бурцеву просто потому, что, хотя Мануйлов и добыл ее по совету и просьбе последнего, но за это время Штюрмер успел опрокинуть А. Н. Хвостова и сам сел на его место, получив Климовича в свое полное распоряжение. Естественнее и проще всего было, конечно, Штюрмеру ее и передать.
Так Манасевич-Мануйлов и поступил. Штюрмер ее получил и, как наивно утверждает В. Л. Бурцев —„заволновался" и поставил вопрос об удалении Климовича из д-та полиции, но разрешить его Штюрмер просто не успел, ибо вскоре был скоропостижно назначен министром иностранных дел.
Позволительно, конечно, не поверить столь внезапной чистоплотности Б. В. Штюрмера, который, серьезно и совершенно не ощущая всего цинизма своих слов, уверял чрезвыч. следств. комиссию, что министерство внутр. дел тем и отличается, что в нем много таких задач, которые необходимо решать исключительно грязными руками. Но для Мануйлова антраша от Бурцева прямо к Штюрмеру довольно характерно, и не его вина, что факты, которые Рейнбот инкриминировал Климовичу, могли по тем временам только способствовать преуспеянию обвиняемого, а никак не его осуждению.
Впрочем, если Климович, и удержался на месте, то на сей раз он-то не преуспел, ибо, хотя в глазах Штюрмера записка Рейнбота
и могла говорить не против, а за Климовича, но против него говорил и говорил весьма внушительно самый факт передачи ее Штюр-меру Манасевичем-Мануйловым.
А. Н. Хвостов всегда доказывал, что не Манасевич-Мануйлов был креатурой Штюр-мера, а Штюрмер был креатурой Манасевича-Мануйлова, ген. же Климович к этому добавляет, что, хотя и лично известные ему факты, и документальные данные (дело — Мануйлов-Месаксуди) и „доказывают с полной неоспоримостью, что между Штюрмером и Мануйловым близкие отношения установились еще за много лет до описываемого нами времени, но все же Штюрмер теперь порою тяготился Мануйловым, но отделаться от него по каким-то обстоятельствам не мог".
Ясно, что при таких „обстоятельствах" „любезное" первоначально отношение Штюр-мера к ген. Климовичу должно было „испортиться", и дело вскоре дошло до того, что Штюрмер просто не замечал генерала, не слушал его докладов, делал вид, что перед ним пустое место.
Конечно, стерпеть это „старый рубака" не мог и начал контр-атаку. Он сразу повел наступление всем фронтом: составил и подал Штюрмеру подробный доклад о всех занесенных в хроники д-та полиции преступных делах и помышлениях Манасевича-Мануйлова, завершив очерк „жизни и деятельности" Рокамболя сочной резолюцией Столыпина: „Пора сократить этого мерзавца".