Штрифовальный ящик с полки снял, красочки подобрал, какие надобно, бумаги гербовой достал, видно она у него уже заранее была заготовлена, суконку подостлал, как на верстаке принято, и хлоп, хлоп. Сотенный билет готов, в точности, словно с Монетного двора подали.
— Гляди, что получается! Да мы теперь с тобой богаче всех ивановских фабрикантов станем.
Федот тут же изорвал бумажку на мелкие части.
— Отдай, — говорит, — эту пагубную доску, на горе себе я ее вырезал.
Ходит Федот по избе за Бурылиным, а тот не отдает манера, не вырывать же ее, да и не одолеть, сила у Бурылина лошадиная, изомнет в труху.
А Бурылин говорит:
— Утром, на свету, еще посмотрю.
На иконы покстился, поклялся шельмовством не заниматься и завтра же дощечку сжечь.
И верно: наутро при Федоте бросил ее в печку.
Как-то по лету собрались они за грибами. Лес в те поры у самых фабричных ворот рос. Гриба уродилось неуберимо. Ходят Федот с Бурылиным, поговаривают, боровики ножичком под корень ломают. Все дале да дале идут в чащу. Пошли места глухие, непролазные, и солнце в ту глухомань не заглядывает. Сначала шли — аукались, потом Федот: «ау, ау!»…, а от Бурылина никакого ответа, диви, под землю провалился. Покликал, покликал Федот своего дружка, думает, не мал ребенок, не заплутается, на опушке встретимся.