— Твой, как солнце зимой, — светит, да не греет, — отвечает Прохор.
Карош так и подпрыгнул.
— Как так?
— Да так, видишь, я уж поседел, сызмальства на этом деле сидел. Белый свет не клином на твоей лазори. У нас и цветы свои и зори. Ты погляди на лоскуток, — показывает образец небольшой.
Карош и не посмотрел.
— Я, — говорит, — знал-перезнал, да и забыл давно такую расцветку. Устарела.
Прохор в ответ:
— Было у нас однажды и такое дело: расцветка не успела родиться, устарела, полежала малость, да и помолодела!
Взял лоскуток, да и пошел к хозяину: тот-де лучше разберется.
Селиверст в ситцах понимает, поглядел на украсу, — узорность гожа, яркость глаза слепит, боится одного: не линюч ли товар будет. На совет за немцем конторского мальчишку послал. Вбегает мальчишка в красильню, торкнулся в угол к нему — нет немца на месте, заглянул в угол к Прохору, а Карош шкапчик закрывает и вроде что-то в карман сует. Мальчишка этому и смысла не придал, позвал немца к Селиверсту. Пришел Карош, сам все в книгу пальцем тычет, свел на-нет все прохорово старанье.