— Такъ вотъ зачѣмъ я пріѣхалъ въ Фризингаллъ! весело проговорилъ я: — теперь ваша очередь, мистеръ Канди. Вы прислали мнѣ вѣсточку чрезъ Габріеля Бетереджа….
Онъ пересталъ щипать пальцы и вдругъ просіялъ.
— Да! да! да! съ жаромъ воскликнулъ онъ: — это такъ! Я послалъ вамъ вѣсточку!
— А Бетереджъ не преминулъ сообщатъ мнѣ ее въ письмѣ, продолжалъ я:- вы хотѣли что-то передать въ слѣдующій разъ, какъ я буду въ вашемъ околоткѣ. Ну, мистеръ Канди, вотъ я здѣсь налицо!
— Здѣсь налицо! повторилъ докторъ: — а Бетереджъ-то вѣдь правъ былъ. Я хотѣлъ кое-что сказать вамъ. Вотъ въ этомъ и вѣсточка заключалась. Удивительный человѣкъ этотъ Бетереджъ. Какая память! Въ его лѣта и какая память!
Онъ опять замолкъ и снова сталъ пощипывать пальцы. Вспомнивъ слышанное мною отъ Бетереджа о вліяніи горячки на его память, я продолжилъ разговоръ въ надеждѣ на то, что могу навести его на точку отправленія.
— Давненько мы съ вами не видались, оказалъ я:- послѣдній разъ это было на обѣдѣ въ день рожденія, который бѣдная тетушка давала въ послѣдній разъ въ жизни.
— Вотъ, вотъ! воскликнулъ мистеръ Канди:- именно обѣдъ въ день рожденія!
Онъ нервно задрожалъ всѣмъ тѣломъ и поглядѣлъ на меня. Яркій румянецъ внезапно разлился у него на блѣдномъ лицѣ; онъ проворно сѣлъ на свое мѣсто, словно сознавая, что обличилъ свою слабость, которую ему хотѣлось скрыть. Ясно, — къ величайшему прискорбію, — ясно было, что онъ чувствовалъ недостатокъ памяти и стремился утаить его отъ наблюденія своихъ друзей.
До сихъ поръ онъ возбуждалъ во мнѣ лишь одно состраданіе. Но слова, произнесенныя имъ теперь, — при всей ихъ немногочисленности, — въ высшей степени затронули мое любопытство. Обѣдъ въ день рожденія уже и прежде былъ для меня единственнымъ событіемъ прошлыхъ дней, на которое я взиралъ, ощущая въ себѣ странную смѣсь чувства надежы и вмѣстѣ недовѣрія. И вотъ теперь этотъ обѣдъ несомнѣнно являлся тѣмъ самымъ, по поводу чего мистеръ Канди хотѣлъ мнѣ сообщить нѣчто важное!